Тело человека претерпевает постоянное обновление: клетки кожи живут недели, кровь подвергается полному замещению за месяцы, кости и те не вечны — в течение лет они заменяются новыми. Мозг тоже подвержен переменам: нейроны умирают, связи разрушаются, но в то же время рождаются новые, переплетаются, создавая иной узор. Выходит, что через какое-то время в нас почти не остаётся ничего от прежнего вещества.
Человеческий мозг нередко поступает коварно: он удерживает лицо не в изменчивости его, а в неподвижности воспоминания. Память обманывает нас тем, что хранит неподвижный слепок прошлого, в то время как жизнь никогда не стоит на месте.
К этому присоединяется ещё одна причина — самоуверенность человеческого рассудка. Мы привыкли верить вероятностям. «Не может быть, — говорим мы, — чтобы на чужом берегу я встретил соседа по школьной скамье. Мир слишком велик для такой случайности!» И разум, уверяя нас в невозможности, закрывает глаза на очевидное.
В древнегреческих сказаниях Одиссей, вернувшийся в родные пенаты после многолетних скитаний, долго остаётся неопознанным ни верной женой, ни возмужавшим сыном, ни преданными слугами. И лишь два существа пронзают эту завесу: дряхлый пёс Аргос, узнавший хозяина в последнем своём дыхании, и старая кормилица Эвриклея, заметившая давний шрам от кабаньего клыка.
После разорительной войны 1812 года случалось, что господа возвращались спустя годы, и верные слуги не узнавали их. Барин являлся в потёртой шинели, с заросшим лицом и усталым взглядом — и только какая-нибудь неистребимая привычка напоминала: да, это он, вернувшийся хозяин.
Не менее загадочным представляется и обратное явление — узнавание там, где оно должно оказаться невозможным. Человек изменился до невероятной степени, но какая-то неуловимая деталь — едва заметная манера держать руку, характерный поворот головы — внезапно разрывают плотную завесу времени: «Это он!»
Разве не чудо, когда мать узнаёт сына спустя двадцать лет, хотя лицо его переменилось так, что другой прошёл бы мимо, не задержав взгляда? Разве не поражает способность человеческого сердца прозревать сквозь все наслоения внешности? Можно изменить форму носа, линию скул, можно скрыть старые шрамы, можно обрести совершенно иную фигуру, но невозможно подделать суть жеста, ритм дыхания, внутренний рисунок движения души, который однажды был замечен и сохранён.
И вот здесь возникает головокружительный вопрос, который ведёт нас к размышлениям о судьбе: почему одних мы узнаём сквозь все перемены, а других не видим даже тогда, когда они находятся в непосредственной близости? Не служит ли это доказательством того, что нас ведёт некая незримая рука, которая указывает: «этого — пройди мимо, не задерживаясь, того — узнай непременно»? И если подобное предположение справедливо, то судьба проявляется не только в великих потрясениях и катастрофах, но и в самом мгновении узнавания, в этом странном отклике сердца, который уму невозможно объяснить рациональными доводами.
Судьба — слово одновременно пугающее своей неотвратимостью и влекущее таинственностью. Одни категорически отрицают её существование, утверждая с железной убеждённостью: «Всё зависит исключительно от нас самих, человек собственноручно творит свою жизнь». Другие склонны безоговорочно верить, что всё предрешено свыше: и падение, и подъём, и случайная встреча на чужбине. Но где же скрывается истина? И не проявляется ли она именно в тех странных совпадениях, что выходят за рамки обыденного, нарушая привычный ход вещей?
Здесь, однако же, в этой истории, возникает и ещё один вопрос: не злая ли ирония — столкнуть на узкой дорожке кипрского побережья именно этих двоих: ту, над чьей полнотой он когда-то смеялся, и его, кто стал воплощением всего, что когда-то её унижало? Ведь могла же жизнь, коль скоро она так мудро распоряжается встречами, свести его с кем-то другим — с одноклассником, с которым он играл в футбол, или с той самой первой красавицей класса, по которой вздыхал. Но нет — она свела именно с ней. С Аней Мещерской, «толстухой».
Что это, как не высшая форма насмешки: явиться ему в новом, преображённом облике, заставить его восхититься той, кого он дразнил, и затем жестоко напомнить ему, кто он есть и кем был? Заставить его увидеть в зеркале её глаз не успешного мужчину, а того самого мальчишку-задиру, который не ведал, что творит. Не искупление ли это — но данное не в виде наказания, а в виде мучительного узнавания, после которого уже нельзя жить прежней жизнью?