Или же, напротив, в этой жестокости и заключена странная милость судьбы? Ведь если бы он встретил того одноклассника, они бы выпили, посмеялись над старыми историями и разошлись, не затронув друг в друге ничего важного. Эта же встреча — болезненная, ранящая — понуждает его заглянуть в самого себя. Она, ставшая его жертвой, теперь стала и его судьёй. И в этом суде — единственный шанс пересмотреть прошлое, не для того чтобы его забыть, а чтобы понять и, возможно, простить. Не для неё — для себя самого.
Но и с её стороны эта встреча была не менее двусмысленной. Ведь разве это не издёвка самой судьбы — наконец-то сбросить тяжесть ненавистного тела, отвоевать у мира новое восприятие себя, научиться смотреть в зеркало без боли, поехать в другую страну, туда, где всё обещало свободу и лёгкость, — и столкнуться именно с ним, свидетелем её былого унижения? Какая горькая ирония: весь путь, проделанный к новому облику и к новой жизни, перечёркнут одним взглядом, в котором вспыхнуло прошлое.
А мог быть в этом унизительном столкновении с прошлым и иной смысл. Судьба словно проверяла её на прочность: не только похудеть, не только переменить внешность, но и выдержать взгляд того, кто помнил её прежней. Принять не только новое тело, но и старую память, которая всегда будет рядом. И, может быть, именно здесь, на этом кипрском берегу, открывался для неё шанс окончательно освободиться — не от лишнего веса, а от власти его слов, его смеха, его взгляда. Шанс перестать быть жертвой, чтобы впервые в жизни почувствовать себя свободной.
Так где же тут правда? Быть может, они — как два химических реактива, которые когда-то вступили в реакцию, оставив друг на друге ожоги, и теперь судьба снова сводит их в колбе времени, чтобы реакция эта наконец завершилась, дабы дать им шанс не на забытие, а на претворение. Чтобы боль прошлого не ушла в песок, а превратилась в кристалл опыта, в основание для новой, уже взрослой связи или в окончательное прощание, но уже осмысленное.
И потому, глядя на них, сидящих за столиком в солнечном кафе, нельзя сказать однозначно: несчастны они или счастливы. Они — в точке кипения, где прошлое бурлит и выплёскивается в настоящее, и от того, как они распорядятся этим кипением, зависит, станет ли эта встреча новым якорем боли или неожиданным освобождением.
Глава 10. Волны и тени прошлого
На следующий день они умышленно разошлись каждый в свою сторону — как два корабля, которые, встретившись в открытом море, поспешили удалиться друг от друга, боясь столкновения. Анна с раннего утра направилась к морю, и длиннее обыкновенного задержалась в прохладных объятиях волн, надеясь, что солёная вода смоет то неопределённое томление, которое поселилось в её груди после вчерашнего разговора и теперь не давало ей покоя.
Сергей же, проснувшись с тем особенным чувством тяжести в душе, какое бывает после бессонной ночи, долго сидел на балконе с чашкой горячего чёрного кофе в руках, всматриваясь в ленивую игру волн и впервые в жизни ощущая, что море — эта вечная стихия — умеет не только освежать и радовать глаз, но и давить своей беспредельностью, своей равнодушной, безмолвной силой, перед которой человек со всеми своими страстями и терзаниями ничтожен.
В продолжение дня они избегали встреч с тою осторожностью, с какой больной избегает прикосновения к больному месту. За завтраком в ресторане каждый садился в отдалении, выбирая столики таким образом, чтобы видеть другого — ибо не видеть было невозможно, — но не сидеть рядом. На экскурсии, куда судьба занесла их в одну группу, они едва перемолвились словом, хотя по нескольку раз в течение дня оказывались запечатлёнными на одной и той же туристской фотографии. Но и в этой осторожной игре, в этих почти детских «жмурках» чувствовалась не одна только неловкость — в ней таилась и та неодолимая тяга, которая всё сильнее и неумолимее притягивала их сердца друг к другу.
Анна, сидя вечером на открытой террасе ресторана, старалась вести себя непринуждённо, смеяться с соседкой по столу над пустяками, но смех её звучал неестественно, глухо, словно доносился из глубины колодца. Мысли её неизменно возвращались к Сергею. Она вспоминала его школьные насмешки — жестокие, беспощадные, — и тут же перед её внутренним взором вставал его нынешний взгляд: усталый, виноватый, полный какой-то невысказанной тоски. «Может ли человек измениться до неузнаваемости? — спрашивала она себя с тем упорством, с каким мучают себя все женщины. — И если он действительно переменился, имею ли я право, должна ли верить этой перемене?» И сердце её начинает биться учащённо всякий раз, когда он проходил мимо, даже не удостаивая её взглядом.