Когда же дни пребывания на благословенном Кипре подошли к концу, когда чемоданы были собраны заботливыми руками горничных, а билеты лежали на прикроватной тумбочке, напоминая о неизбежности расставания, они вышли вечером к морю — в последний раз. Небо было густо-синим, почти чёрным, и вдалеке мерцали огни проходящих кораблей. Они стояли на самом краю берега, где суша встречается с вечностью, и каждый из них понимал без слов: завтра всё это кончится.
— Мы возвратимся туда, откуда пришли, — произнёс он задумчиво, — в тот город, где ты для меня всё ещё та девочка из школьных лет, а я для тебя — тот самый мальчишка…
— Но мы уже не те, что были, — ответила она, и в голосе её слышалась одновременно печаль и светлая надежда.
Они долго молчали, слушая прибой. Ветер трепал её волосы, он хотел убрать прядь с её лица, но не решился. И, тем не менее, в этой гулкой тишине, повисшей между ними, оба знали: разлука невозможна. То, что началось здесь, на Кипре, продолжится дома, где им предстоит встретиться не как случайным отдыхающим, а как людям, которых судьба вновь поставила рядом.
Глава 11. Возвращение
Самолёт давно коснулся земли своими тяжеловесными шасси, но в пульсирующих висках Сергея всё ещё трепетали воспоминания о нежном, бархатистом прибое, омывающем золотистые берега, о дурманящем, смолистом аромате кипрских сосен и о том божественном, неземном сиянии, которое, разливаясь алыми переливами заката, преображало её лицо, превращая его в драгоценную камею античной богини. Город встретил его не ласковым морским бризом, несущим соленые брызги и свободу, а тяжелым, удушливым воздухом каменного мегаполиса, где каждый звук, пронзая барабанные перепонки, был неумолимо резче.
Всё возвращалось на круги своя с той неотвратимой, механической неумолимостью, с которой вращаются холодные небесные светила в беспредельном космосе: изнурительная работа со своими бесконечными, монотонными совещаниями, где решались вопросы, лишенные всякой поэзии, назойливые телефонные звонки, разрывающие тишину резкими трелями, просторный кабинет с панорамными окнами, открывающими вид на серую громаду города. Но что-то в этом привычном, заведенном круговороте было уже кардинально не то — что-то глубинное, основополагающее переменилось навеки. Прежний железный порядок, внушавший ему острое чувство профессиональной гордости и самодовольного превосходства, теперь тяготил измученную душу непомерным грузом. Ему мучительно, физически недоставало того благословенного, молчаливого присутствия, которое превращало даже самую заурядную, ничем не примечательную прогулку по пенистому морскому берегу в значительное событие, навечно запечатленное в сокровищнице памяти.
Анна также возвратилась в квартиру, где каждая вещь была знакома до мельчайших, трогательных подробностей: и старый, добротный платяной шкаф с его характерно скрипучими дверцами, помнящими прикосновения многих рук, и книги, расставленные с педантичной аккуратностью на полках, и изящные чайные чашки тончайшего фарфора на миниатюрной кухне, и та самая заветная ваза — последний, бесценный подарок покойной бабушки, стоявший на широком подоконнике. Но именно эта самая обволакивающая привычность, эта застывшая, мертвящая неизменность домашней обстановки показались ей теперь абсолютно невыносимыми: после ослепительного, животворящего полуденного света далекого острова её душу вновь заключили в угнетающий сумеречный полумрак душного подземелья.
И чем привычнее, обыденнее были окружавшие её домашние предметы, пропитанные годами размеренной жизни, тем острее, болезненнее напоминали они о тех кардинальных переменах, что свершились в её взволнованной душе, перевернув привычные представления о счастье и смысле существования. Она настойчиво принуждала себя к механической деятельности — сходила в переполненный магазин за обычными продуктами, позвонила матери, пытаясь вести непринужденную беседу, самозабвенно принялась за чтение новой, только что вышедшей книги, но во всём этом бесконечном перечне повседневных дел было что-то бездушное, лишенное живительной силы. А между тем она напряженно прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся из внешнего мира: не зазвонит ли телефон, не придёт ли вожделенное сообщение, способное всё изменить, не окажется ли так, что он находится где-то совсем рядом — быть может, на соседней улице, а может, и вовсе за ближайшим углом, разделенный с нею лишь тонкой стеной городской суеты.
Первую мучительную неделю после болезненного возвращения они категорически не виделись — и это было, пожалуй, к лучшему, поскольку сердца их ещё не готовы были вынести всю полноту нового чувства. Оба инстинктивно чувствовали с той природной мудростью, которая щедро даруется истерзанному ожиданием сердцу: неизбежная встреча непременно состоится, но она требует драгоценного времени для постепенного созревания. Израненной разлукой душе человеческой необходимо медленно привыкнуть к ошеломляющей новой реальности, как утомленным темнотой глазам требуется определенное время, чтобы бережно приспособиться к ослепительно яркому свету после долгого, пребывания в кромешной темноте забвения.