Её мать одобрительно кивнула. Анна сжала в руках программу — она понимала с горькой ясностью: Страна Сладостей не для тех, кто выглядит её жителем с рождения.
В антракте, когда общество хлынуло из зала в фойе и буфет, она, сгорбившись и съёжившись в тщетной надежде стать хоть немного менее объёмной, пробиралась по краешку роскошной галереи, уставленной зеркалами, к туалетной двери. В одном из этих зеркал, в золочёной раме, её уже поджидало отражение: лицо, раскрасневшееся от духоты и смущения, и юбка, безжалостной складкой впивавшаяся в полные бёдра. И надо признать, зеркало было куда честнее и прямодушнее окружающих людей: оно не пыталось отвести взгляд, не притворялось, что не замечает её грузной, неуклюжей фигуры, и отражало всё с бесстрастной, жестокой точностью.
На обратном пути, в тряском и набитом до отказа автобусе, ей — впервые в жизни — уступили место. Пожилая женщина, с лицом усталым и добрым, легонько тронула её руку, предлагая освободившееся коричневое сидение:
— Садись, девочка.
Анна опустилась на сиденье, ощущая, как привычный, въевшийся в душу стыд медленно переплавлялся во что-то прежде неведомое, обжигающее — в чистую, беспримесную ярость. И гнев этот был направлен вовсе не на добросердечную старушку, а на всю ситуацию в целом, на ту несправедливую участь, что лишила её права самой решать, кто она есть и какое место ей надлежит занимать.
Той ночью, нарушив все заведённые в доме порядки, она впервые в жизни тайно пробралась на кухню и, стоя у открытого холодильника, при свете которого лицо её выглядело бледным и отчуждённым, съела прямо ложкой почти полбанки малинового варенья. А после, уже в своей комнате, смотрела сквозь слёзы на липкие, засахаренные пальцы, с горькой иронией сознавая, что даже бунт её, первый в жизни порыв к свободе, вышел некрасивым, неуклюжим и жалким.
В этом мире кривых зеркал и обидных усмешек существовал для неё один-единственный прямой угол, островок строгой, бесстрастной ясности — кабинет химии. Здесь пахло не школьной тоской, а едкими, честными реактивами; здесь Марья Васильевна, учительница, чьи глаза светились тихим, умным теплом, имела обыкновение называть её «наша будущая светила науки». Здесь Анна растворялась без остатка в формулах, становясь невесомой и невидимой в клубах пара, поднимавшихся над колбой, и мир за окном терял свои жестокие очертания.
И вот однажды, перед началом трудной контрольной работы, к её столу приблизился Серёжа Лопатин — тот самый, что всего два дня тому назад крикнул ей вдогонку на перемене: «Мещерская, не беги — пол просядет!». Теперь же он облокотился о её парту с небрежной фамильярностью, и голос его, обычно такой резкий, стал бархатным:
— Аня, ты же у нас умница… Ну, помоги, а?
Он назвал её «Аня». Не «бочкой» — «Аня». Пальцы его, обычно норовившие ткнуть её в бок ради всеобщего смеха, теперь почти нежно перебирали замусоленный угол её тетради.
— Конечно, — прошептала она, хотя знала: через час он снова станет прежним Серёжей. Но сейчас он смотрел так, словно перед ним — не ошибка природы, а просто девочка.
По завершении же контрольной Серёжа, довольный и рассеянный, неизменно проходил мимо, не удостаивая её и взглядом.
И такая притворная пантомима повторялась раз за разом, обретая свойства дурной бесконечности.
Дима Кольцов, имевший привычку прятать её портфель, перед экзаменом по физике вдруг преподнёс ей плитку шоколада (несъеденную — она хранила её в столе, как реликвию).
Лена Гришина, признанная королева класса, однажды даже почти удостоила её приглашением в кино (где, впрочем, «случайно» забыла о её существовании в толпе подруг).
Каждый раз Анна знала: это обман. И каждый раз сердце делало глупый прыжок: «А вдруг…»
Марья Васильевна, заметив её слёзы, отвела в сторону:
— Анечка, не позволяй им пользоваться тобой.
Но Анна не могла, да и не смела объяснить ей, что суть дела вовсе не в списывании. Суть — в тех трёх коротких минутах перед началом работы, когда она, Анна, ощущала себя нормальным человеком. Когда бренное тело её переставало быть тяжким крестом — и она, наконец, становилась нужной.
Она экспериментировала с собой, как с непослушным реактивом:
Утром — стакан чистой, студеной воды с вольной каплей лимонного сока — кислоты, призванной разъедать и укрощать самое дно голода.
В полдень — три тощие дольки яблока, изрубленные ножом на микроскопические, почти незримые кусочки, дабы обмануть бдительный мозг и внушить ему мысль: это много.