Музыка, до того почти незаметная, зазвучала несколько иначе — не тише, но как-то проникновеннее, обретя то неуловимое качество, которое способно изменить весь характер и течение вечера. Это уже не была та лёгкая мелодия, что служит лишь фоном для беседы, но нечто более глубокое и влекущее — плавная, обволакивающая музыка, под которую хочется не столько говорить, сколько молчать и чувствовать.
Сергей, уловив это почти неприметное изменение в атмосфере, поднял глаза от своего бокала и, встретившись взглядом с Анной, неожиданно для самого себя произнёс:
— Потанцуем?
Анна замерла. Её первая мысль была — отказаться, сослаться на то, что не умеет, что не готова. Но что-то в его голосе, в том спокойном предложении, где не было ни давления, ни настойчивости, лишь лёгкая просьба, побудило её кивнуть.
Они поднялись, и он, проводя священный ритуал знакомства душ с музыкой, бережно коснулся её ладони, украшенной тонкими венками синеватых жилок, ведя к небольшой танцевальной площадке у чёрного рояля. В тот трепетный миг, когда его сильная рука легла на её тонкую талию, а её пальцы, дрожащие от неведомого волнения и предчувствия чего-то запретного, коснулись его широкого плеча, Анна ощутила, как алая кровь хлынула к лицу, окрашивая нежную фарфоровую кожу румянцем стыдливого смущения и пробуждающегося желания.
Она никогда прежде не танцевала, и потому её движения были неуклюжими, робкими, шаги сбивались с неуловимого, но требовательного ритма танца, а в сознании настойчиво вертелась паническая мысль о том, что она непременно наступит ему на ногу, нарушив тем самым волшебство этого мига и опозорившись перед ним навсегда. Однако он держал её с удивительной уверенностью, легко и непринуждённо направляя каждое движение её тела, ставшего вдруг послушным его воле, и эта уверенность, струящаяся от его крепких прикосновений, начала передаваться и ей, снимая сковывающий зажим страха и даруя неожиданную, опьяняющую свободу движения.
Музыка текла плавными, завораживающими волнами, превращаясь в само дыхание вечера, наполненного тайной и многообещающим обещанием неизведанного счастья, каждая нота пронизывала воздух серебристыми нитями звука, сплетающимися в невидимую сеть соблазна. Он слегка, но решительно притянул её ближе к себе, преодолевая последние барьеры приличия, и она, почти не сопротивляясь этому магнетическому притяжению, оказалась прижатой к его широкой груди. Тонкая ткань его рубашки не могла скрыть жгучего тепла его мускулистого тела, и Анна мгновенно познала то головокружительное ощущение, которое прежде оставалось ей неизвестным и о котором она могла лишь смутно догадываться по романам: весь привычный мир растворился в золотистом тумане небытия, исчезли стены ресторана, пропали другие посетители, остались лишь они вдвоём в этом магическом коконе света и музыки, а её сердце, бьющееся под его рукой всё более участившимся, неровным ритмом, сливалось с каким-то космическим пульсом мироздания.
В этом прикосновении, деликатном и властном, полностью отсутствовали вульгарная наглость или животная грубость — лишь мягкая сила, которая, едва возникнув между ними, уже не позволяла отстраниться или разорвать эту хрупкую, но крепчающую с каждым мгновением связь двух одиноких душ. Каждое его движение было исполнено благородной сдержанности, но в то же время в них чувствовалась едва сдерживаемая страсть, готовая вот-вот вырваться наружу и сжечь все условности.
Она слегка отвернула голову, инстинктивно стремясь скрыть охватившее её смущение от его проницательного взгляда, способного читать в душе, но её волосы, заботливо уложенные искусными пальцами в сложную причёску и источающие тонкий аромат лавандового масла, коснулись его выбритой щеки, и от этого случайного, но такого интимного касания по всей её спине прошла сладкая, почти болезненная дрожь, пробежавшая молниеносно от самого затылка до кончиков пальцев ног. Анна ощущала себя совершенно беззащитной перед этим новым, неведомым чувством и удивительно окрылённой, балансируя на тонкой грани между страхом и восторгом, между стыдом и жаждой продолжения.
Она боялась собственного тела, ставшего вдруг чужим и непослушным, боялась, что предательская дрожь рук или участившееся дыхание выдадут бушующую в её груди бурю противоречивых эмоций, которые она не умела ни понимать, ни контролировать, однако он, обладающий удивительной тактичностью истинного джентльмена, не подавал виду, что замечает её смятение, продолжая вести её уверенно по отполированному паркету, а его дыхание, ощутимое совсем рядом с её виском и обжигающее нежную кожу теплом, действовало на неё сильнее любой самой прекрасной и волнующей музыки.