Когда последние аккорды музыки растаяли в воздухе зала, они ещё долгое мгновение стояли в тесной близости, не осмеливаясь разорвать тонкую прочную нить взаимного притяжения. Сергей медленно, с явной неохотой и внутренним сопротивлением отстранился от неё, однако его рука задержалась на изгибах её фигуры значительно дольше, чем того требовали неписаные правила светской условности. Анна почувствовала, как дыхание болезненно и резко перехватило где-то в глубине груди, застревая горячим, пульсирующим комком между рёбрами, превращаясь в сладостную муку невыразимых эмоций, и в этой многозначительной задержке его руки на её теле, в этом упорном нежелании немедленно прервать возникшую между ними интимную близость крылось неизмеримо больше откровений, признаний и обещаний, чем в любых самых пылких словах любви или торжественных клятвах верности, произнесённых под романтическим покровом звёздной ночи.
Они медленно, точно находясь под воздействием какого-то волшебного заклинания, вернулись к своему уютному столику — и всё переменилось, обрело новые краски и новый смысл. Словно они покинули один вечер и вошли в совершенно другой — тот, где воздух стал гуще и теплее, где каждый предмет на столе — и хрустальные бокалы, и белоснежная скатерть, и увядающие уже цветы в вазочке — приобрёл особенную значительность и как бы светился изнутри каким-то тайным светом.
Разговор их по-прежнему касался вещей обыденных и незначительных — то ли качества вина, которое оказалось на редкость удачным, то ли предстоящих перемен в городской архитектуре, то ли новой книги, которую кто-то из них недавно прочёл. Но каждое произнесённое слово было лишь тонким покровом, скрывающим незримый диалог, образовавшийся между ними.
Анна то и дело опускала глаза, стараясь скрыть смущение; лёгкий жар вспыхивал на её щеках всякий раз, когда их взгляды случайно встречались. В том, как она склоняла голову, играла пальцами с бокалом, улыбалась краешком губ, была трогательная женственность, от которой сердце Сергея невольно сжималось от нежности. А в его глазах появилось выражение, не посещавшее их уже много лет — то самое, каким смотрят на мир юноши, ещё не утратившие веры в чудеса.
Время погрузилось в густой мёд. Официанты неслышно появлялись и исчезали, за окнами сгущались сумерки, в зале зажигались свечи, а они сидели, погружённые в ту сладостную задумчивость, которая посещает людей в минуты наивысшего душевного подъёма. Их руки лежали на столе совсем рядом — так близко, что достаточно было малейшего движения, чтобы коснуться друг друга, но ни один из них не решался сделать этот простой и вместе с тем бесконечно значительный жест.
Когда массивные двери ресторана захлопнулись за их спинами, полночь уже давно миновала, и город погрузился в дрёму. Воздух обжигал лёгкие прохладой, пропитанной ароматом ночных цветов и далёкими отголосками уснувшей жизни.
Площадь встретила их океаном янтарного света. В центре дремал древний фонтан — давно безмолвный, превращённый в каменную память о былых временах. Здесь они остановились, и тишина накрыла их не пустотой, а электрическим напряжением невысказанных слов.
Анна медленно подняла взгляд, — и мир, до этого момента размеренно вращающийся вокруг своей оси, внезапно замер в торжественном безмолвии. В его глазах бушевал настоящий ураган противоречивых эмоций: железная решимость сражалась с трепетной нежностью, пламенная страсть боролась с благоговейным почтением. Он смотрел на неё с такой силой чувства, которая превращала её в последнюю, единственную звезду в угасающей вселенной, в спасительный маяк света среди беспросветной тьмы его одинокого существования.
Её стройные ноги налились каменной тяжестью неподвижности, а дыхание превратилось в рваные, прерывистые вздохи отчаяния и предвкушения. Каждая клеточка её естества кричала о необходимости бежать прочь, спрятаться в безопасности привычного одиночества, однако его взгляд держал её крепче самых прочных стальных цепей — настойчивый и нежный, полный такой океанической глубины чувств, что её сердце, давно привыкшее к одиночеству и эмоциональной пустоте, заметалось в груди, затрепетало как пойманная птица.
Он сделал единственный, но решительный шаг вперёд — и расстояние между ними, казавшееся непреодолимой пропастью, мгновенно испарилось. Его рука во второй раз за вечер легла на её хрупкое плечо с той особенной осторожностью, которая свойственна человеку, благоговейно прикасающемуся к бесценной святыне.