Она рассмеялась — коротким, немного истеричным смехом, в котором выплеснулось всё напряжение вечера, вся усталость от страхов и сомнений, которые грызли её изнутри.
— Пошли ко мне, — сказала она, и эти слова вырвались у нее прежде, чем рассудок успел их остановить. — Выпьем чаю. Просто чаю. — Она торопливо добавила последнее, боясь, что он неправильно поймет ее приглашение, хотя в глубине души понимала, что чай — это только предлог, способ не расставаться, способ продлить эту ночь, которая уже стала особенной.
Дорога до её дома прошла в счастливом, немного сюрреалистичном молчании. Анна показывала дорогу, поворачивая то направо, то налево по узким переулкам старого района, где каждый дом помнил еще довоенные времена, а во дворах росли старые липы, сбросившие листву на припаркованные машины. Он не пытался заполнить паузу пустыми фразами о погоде или о том, какой хороший вечер они провели — просто шёл рядом, и его плечо иногда касалось её плеча на поворотах, когда им приходилось обходить лужи или припаркованные машины. От этих случайных прикосновений по всему её телу пробегали крошечные электрические разряды. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, — чувствовала запах его одеколона, смешанный с холодным ночным воздухом, и это сочетание было для неё самым прекрасным ароматом в мире.
Войдя в её небольшую, заставленную книгами квартирку на четвертом этаже старого кирпичного дома, он не стал оглядываться с оценивающим видом, как это обычно делают люди, привыкшие к роскоши. Не поморщился от тесноты, не покосился на облупившуюся краску на подоконнике или на старый диван, купленный с рук пять лет назад. Он снял пальто — дорогое, кашемировое — аккуратно повесил его на вешалку рядом с её старой курткой и сказал: «Уютно».
Пока она хлопотала на кухне с чайником, он рассматривал полки. Не с праздным любопытством гостя, который ищет, чем заполнить время, а с настоящим интересом человека, который пытается понять, что за личность живет среди этих книг. Его взгляд скользил по корешкам — от классической литературы до современных научных монографий, от философских трактатов до детективов.
— «Квантовая психология»? «Трактат о несуществовании»? — он снял с полки одну из книг, полистал несколько страниц и с искренним уважением покачал головой. — Аня, да ты опасная женщина. Мои мозги плавятся только от названий. А ты это читаешь для удовольствия?
— Не совсем для удовольствия, — она улыбнулась, разливая чай по чашкам. — Скорее для понимания. Мне всегда было интересно, где кончается наука и начинается философия. Где заканчиваются факты и начинаются интерпретации.
Они пили чай на маленьком диване, который с трудом вмещал их обоих, разговаривая обо всем сразу и ни о чём конкретном. О книгах — он оказался удивительно начитанным для бизнесмена, — о музыке, которую она включила тихим фоном — старые джазовые композиции, создававшие нужную атмосферу интимности без пошлости. О смешных случаях из детства — она рассказала, как в тринадцать лет пыталась создать в своей комнате лабораторию и чуть не отравилась парами самодельного «эликсира красоты», а он — как в подростковом возрасте украл у отца машину, чтобы произвести впечатление на одноклассницу, и врезался в единственный столб на пустой парковке. Он видел её мир — скромный, неидеальный, наполненный научными статьями и старыми книгами, стопками немытой посуды и цветами в горшках на подоконнике, которые она забывала поливать, — и ему было в этом мире интересно. Он не пытался его изменить или улучшить, не делал замечаний или предложений. Он просто принимал его как часть её, как естественную среду обитания человека, который ему нравился.
Когда чашки опустели, а остывший чай оставил на дне коричневые разводы, он взял её руку в свои, отчего у неё по спине сразу же побежали мурашки.
— Спасибо за чай, — сказал он тихо. — И за вечер.
— Тебе уже пора? — с едва скрываемой грустью в голосе спросила Анна. Она не хотела, чтобы он уходил. Не хотела оставаться одна с воспоминаниями об этом вечере, которые к утру могли показаться сном.
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах промелькнула та же грусть. — Если честно, мне совсем не пора. Я мог бы сидеть здесь до утра, слушать твой голос и смотреть, как ты думаешь. У тебя очень выразительные глаза.
Он смотрел на неё, и в его глазах читался немой вопрос — последний, самый важный вопрос этого вечера. Не словами, а взглядом он спрашивал о том, что нельзя спросить прямо, что можно только почувствовать. Она могла кивнуть, открывая дверь в неизвестность. Могла отвести взгляд, сохраняя безопасную дистанцию. Могла сказать «останься», рискуя всем. Или «уходи», оставаясь в привычном одиночестве, которое больше не казалось ей комфортным.