Но существовал и другой, не менее болезненный полюс этой неожиданной славы — изменившееся отношение в родном институте, том самом месте, которое она считала своим убежищем от внешнего мира. Атмосфера в коридорах и лабораториях стала другой, как будто воздух пропитался невидимым ядом зависти и недоверия. Если сначала коллеги смотрели на неё с искренним интересом, расспрашивая о методике и результатах, то теперь в их взглядах поселилась сложная, многослойная смесь чувств — зависти к её внезапной известности, скепсиса по поводу научной ценности её работы и какой-то особой брезгливости, с которой истинные учёные всегда относились к коллегам, «спустившимся» до популяризации. Она стала для них предателем касты, человеком, который променял чистоту академической науки на грязные деньги массовой культуры. В коридорах за её спиной теперь звучали не комплименты, а приглушённый шёпот, полный яда и осуждения.
В курилке — том неофициальном центре институтской жизни, где за чашкой растворимого кофе решались судьбы диссертаций и распределялись гранты, — она случайно услышала обрывок разговора двух старших научных сотрудников, Петрова и Семёнова:
— Ну да, знаменитый теперь метод Мещерской, — говорил Петров, затягиваясь сигаретой и щурясь от дыма. — Голодай полгода, становись звездой утренних шоу, а потом защищайся по-быстрому на волне хайпа. Наука блядь двадцать первого века, что тут скажешь.
— Зато гранты теперь будут липнуть к ней как мухи на мёд, — откликнулся Семёнов, помешивая кофе пластиковой ложечкой. — «Evidence-based research», понимаешь ли, самый модный тренд. А то, что доказательная база состоит из одного субъекта, да ещё и самого исследователя — это уже детали.
Они засмеялись — тем особым академическим смехом, который звучит как скрип мела по доске. Анна замерла за углом, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как жар стыда волна за волной разливается по телу, поднимается к горлу, душит её. Она поняла, что стала чужой в этом мире. Но чужой не потому, что толстая — как раньше, — а по совершенно противоположной причине: потому что выскочка, потому что её успех был слишком быстрым, слишком публичным и, что самое главное, абсолютно непрофессиональным с точки зрения священной иерархии академического мира. В этом мире существовали неписаные законы: сначала десятилетия кропотливой работы в тени, потом признание узкого круга специалистов, потом, возможно, более широкая известность. А она перепрыгнула через все эти ступени одним махом, и это было преступлением против системы.
Именно в этот момент, когда она оказалась меж двух огней — презрением учёного сообщества и пошлостью массовой культуры, — начался тот самый обратный отсчёт, о котором она потом будет вспоминать как о роковой точке невозврата. Первый срыв случился после особенно изматывающего дня, который состоял из трёх интервью подряд — утром для радио, днём для журнала, вечером для интернет-портала о здоровье — и совещания по поводу её будущей статьи в популярном издании. К вечеру она чувствовала себя выжатой как лимон, словно из неё высосали все соки. Голова раскалывалась от студийного света и бесконечных одинаковых вопросов про булочки и мотивацию. Она пришла домой в свою маленькую квартирку, опустошённая, с головной болью, пульсирующей в висках, и рухнула на диван. На журнальном столике она увидела ту самую коробку швейцарского шоколада — подарок от спонсора телепрограммы. Руки потянулись к ней сами собой, словно управляемые не её волей, а каким-то древним, первобытным инстинктом. Она сорвала золотистую обёртку, разломала первую дольку — та хрустнула, выпустив аромат какао и ванили. Съела одну. Потом вторую, ощущая, как сахар растворяется на языке, принося мгновенное, обманчивое утешение. Потом ещё и ещё. В конце концов она съела всю плитку, не чувствуя вкуса, механически отправляя кусочек за кусочком в рот и запивая горьким чаем без сахара.
Наутро её разбудил жуткий приступ тревоги — того самого чувства, которое она не испытывала уже месяцы. Она вскочила с постели и, шатаясь, добралась до ванной, где на полу стояли те самые весы — свидетели её триумфа. Стрелка замерла на отметке, которая была больше вчерашней на двести грамм. Всего двести грамм, статистическая погрешность, но для неё эти цифры прозвучали как приговор. Сердце упало в пятки. Она устроила себе разгрузочный день на кефире и одном зелёном яблоке, костеря себя за слабоволие, за предательство собственных принципов, за то, что поддалась первому же искушению.
Глава 17. Сила тяжести
Триумф обнажал всё, что прежде дремало в толще будней, вытаскивал на поверхность сознания боязливые надежды и застарелые страхи, годами накапливавшиеся в самых темных углах души. Подобно мощному реагенту, он разрушал привычные защитные механизмы, заставлял пересматривать всё — от отношений с близкими до представлений о самой себе.