— Милая, с тобой всё в порядке? — тут же обеспокоенно спросил Сергей, наклоняясь к ней и кладя свою тёплую руку на её локоть.
Его прикосновение, которое обычно успокаивало и согревало, сейчас показалось ей невыносимо чужим, как прикосновение незнакомца. Она вдруг поняла с пугающей ясностью: он был органичной частью этого мира, где всё было красиво, изысканно, легко и... совершенно бессмысленно с точки зрения её собственной, выстраданной реальности.
— Всё хорошо, — прошептала она, осторожно отодвигая тарелку от себя. — Я просто... я не очень голодна сегодня. Слишком много впечатлений за день, устала.
Сергей смотрел на неё с лёгким недоумением, растерянностью и даже досадой. Он подарил ей входной билет в свой мир, чтобы сделать ей приятное, а она не только не оценила его усилий, но и поставила его в неловкое положение перед друзьями.
Они уехали из ресторана раньше всех остальных, едва дождавшись подачи основного блюда. В лифте, спускаясь в подземный гараж, он молчал, глядя на светящиеся кнопки этажей. В машине тоже не произносил ни слова, только включил тихую классическую музыку и сосредоточенно вёл машину по ночным улицам. Но его молчание было красноречивее любых слов и объяснений. Он не понимал, что случилось, почему она так повела себя, и она не могла найти слов, чтобы объяснить.
Анна смотрела в боковое окно на проплывающие огни города — витрины круглосуточных магазинов, неоновые вывески, окна квартир, за которыми люди жили своей обычной, негламурной жизнью — и понимала с отчаянной ясностью, что между ними пролегла не просто разница в доходах или образе жизни. Между ними зияла настоящая пропасть мировоззрений, которую нельзя преодолеть никакими усилиями. Для неё еда была болью и борьбой, наукой и смыслом жизни, метафорой всего её существования. Для него и его друзей — это был ещё один повод для изысканного времяпрепровождения, красивый аксессуар к успешной жизни.
Глава 21. Точка кипения
Тишина, поселившаяся в квартире после того злополучного вечера в ресторане, была совсем не похожа на обычное молчание. Она не была мирной или уютной, как те вечера, когда они сидели рядом на диване, каждый за своими делами, но в гармонии друг с другом. Эта тишина была густой и липкой, как переваренный сироп, и точно такой же приторно-сладкой от невысказанных упрёков, нерешённых конфликтов и взаимного непонимания, растущего с каждым днём, как снежный ком. В комнатах витала удушливая разрежённость, при которой дыхание перехватывало не столько от нехватки воздуха, сколько от ощущения: ещё одно слово — и чаша переполнится.
Сергей изо всех сил старался не замечать её растущей отстранённости, её нежелания поддерживать разговор, того, как она вздрагивала, когда он касался её плеча или пытался обнять. Он заполнял образовавшуюся пустоту деловыми звонками. Говорил о будущих планах — отпуске в Швейцарии следующей зимой, возможной покупке загородного дома, идее совместного бизнеса — но теперь эти разговоры звучали как долгий монолог человека, который разговаривает сам с собой, не особо рассчитывая на ответ или поддержку.
Анна же молчала всё больше и дольше, экономя слова или же боялась, что любая фраза выдаст её истинное состояние. Она бродила по квартире и натыкалась взглядом на предметы его присутствия, которые раньше её радовали, а теперь раздражали до зубовного скрежета. Дорогая итальянская кожаная папка с золотыми замочками, валявшаяся на журнальном столике рядом с её научными статьями. Швейцарские часы, небрежно забытые на кухонной столешнице рядом с её скромной керамической солонкой. Пачка кофе редкого и безумно дорогого сорта из Ямайки, заказанную через специальных поставщиков. Каждая такая вещь была маленьким кирпичиком в невидимой стене, растущей росла между ними день за днём, делая их всё более чужими друг другу.
Он пытался пробить эту стену подарками и проявлениями заботы — приносил цветы без повода, заказывал доставку еды из дорогих ресторанов, предлагал совместные поездки и развлечения. Но с каждым таким жестом Анна всё яснее понимала: его забота была адресована не ей настоящей, а тому образу, в который он её поместил в своём сознании, той версии Анны Мещерской, которая должна была идеально вписаться в его жизнь. Он заботился о своей мечте об идеальной спутнице, а не о живом, страдающем, сомневающемся человеке, кем она была на самом деле.
Пиком этого нарастающего абсурда стала его попытка буквально «исправить» её — попытка, продемонстрировавшая всю глубину их взаимного непонимания.