— Решение?! — Анна задышала рывками. — Ты предлагаешь мне стать такой же пустой и гладкой, как все эти твои куклы с их липосакциями и фэйслифтами! Чтобы я идеально вписалась в твой интерьер, как правильно подобранная ваза или картина в раме! Чтобы на мне не было ни единой шероховатости, которая могла бы нарушить твоё представление о совершенстве!
Сергей смотрел на неё, и его лицо постепенно застывало, превращаясь в ту безупречную, абсолютно ничего не выражающую маску успешного делового человека, которую он надевал во время сложных переговоров или неприятных разговоров с партнёрами. Маску, за которой было невозможно разглядеть живые эмоции.
— Я не собираюсь оправдываться за желание видеть свою женщину совершенной, — произнёс он ледяным тоном, каждое слово выговаривая отчётливо и медленно. — И уж тем более за попытку помочь ей этого совершенства достичь. Если ты не хочешь принять помощь — твоё право. Но не надо превращать мою заботу в преступление.
Он развернулся, взял со спинки стула свой дорогой кашемировый пиджак и направился к выходу. В дверях обернулся на секунду — не чтобы что-то сказать, а просто машинально, как делают люди, покидающие место навсегда. Потом вышел, и дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка — звуком, который Анна запомнила на всю оставшуюся жизнь.
Она осталась одна на кухне среди осколков своей любимой кружки, которые блестели на полу, отражая серый свет дождливого утра. Дрожь не утихала — она шла изнутри, от самого сердца, распространяясь по всему телу мелкой противной вибрацией. Анна смотрела на закрытую дверь, за которой исчезла целая глава её жизни, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — не сердце, это было бы слишком просто, а что-то более глубокое и важное. Ломался тот внутренний стержень, удерживающий её в вертикальном положении последние месяцы.
Не думая, не принимая осознанного решения, она подошла к холодильнику и распахнула его с такой силой, что задрожали бутылки на дверце. Взорвавшееся сознание требовало немедленного забвения. Оно требовало калорий — много, сейчас же, любых, лишь бы заглушить эту нестерпимую боль внутри.
Она не помнила потом, что именно ела. Это нельзя было назвать едой в обычном понимании слова. Это было методичное, бездумное уничтожение всего, что попадалось под руку. Куски вчерашнего хлеба, которые она обильно смазывала сливочным маслом и вареньем, не обращая внимания на то, что всё это стекает ей на руки и одежду. Целую пачку овсяного печенья, которое она поедала горстями, не разжёвывая толком, просто проталкивая в себя. Остатки вчерашней пасты прямо из контейнера, холодной, слипшейся, с застывшими каплями соуса. Она запивала всё это водой прямо из полуторалитровой бутылки, давясь, кашляя, но не останавливаясь ни на секунду. Это был не обычный срыв, что случался у неё раньше и после которого оставались стыд и сожаление. Это был акт тотального, осознанного разрушения — разрушения самой себя, разрушения всего того здания самоконтроля, которое она так старательно и болезненно строила последние полтора года.
Позже, неизбежно, её стало тошнить. Сначала просто мутило, потом подкатывал спазм к горлу, и наконец её вырвало — долго, мучительно, до жёлчи и слёз. Она стояла на коленях на холодном кафеле ванной комнаты, вцепившись трясущимися руками в края унитаза, с едким вкусом жёлчи, сладкого джема и собственного стыда во рту. Слёз не было — только сухие, болезненные всхлипы. Зато была всепоглощающая, оглушающая ярость. Не на него за то, что он так и не понял, кто она такая. На себя за то, что позволила ему подойти так близко. На весь мир, который хотел от неё только одного — чтобы она перестала быть собой и превратилась в удобный, красивый предмет интерьера.
Она с трудом поднялась с пола, подошла к зеркалу над раковиной и увидела своё отражение. Растрёпанные, прилипшие к вспотевшему лбу волосы, заплаканное, опухшее от рвоты лицо, размазанная остатками еды помада на губах, которая походила на кровавые подтёки. В этом лице не осталось ничего от предмета гордости Сергея Лопатина, ничего от той женщины, которую показывали в телевизионных интервью. Это было лицо загнанного в угол, затравленного, обессилевшего зверя, не способного уже ни на что, кроме как кусаться в предсмертной агонии.
Она едва добрела до спальни и упала на кровать, не раздеваясь, не сняв даже обуви. Простыни пахли его парфюмом, и это почти вызвало новый приступ тошноты. Сознание отключалось постепенно, проваливаясь в тёмную, бездонную яму беспамятства. Последней мыслью перед тем, как её накрыла волна тяжёлого, беспросветного сна, полного кошмаров, было осознание простого и ужасного факта: точка кипения была пройдена. Система, которую она так тщательно, по крупицам выстраивала месяцами, перегрелась и взорвалась. Теперь начиналась обратная химическая реакция — распад, разрушение, хаос. И остановить этот процесс уже было невозможно.