Слово «рассеянные» засело в мозгу занозой, саднило, не давало покоя. Да, он был не голоден. Он был сыт — и это его убивало как бизнесмена. Сыт новыми впечатлениями от театров и концертов, где раньше он бывал только ради деловых связей; сыт духовной пищей, которой Анна кормила его каждый день — книгами, разговорами, новыми смыслами; сыт ее любовью, которая окутывала его теплым коконом понимания и принятия. И это блаженное состояние сытости, это расслабление оказалось смертельным ядом для его деловой хватки. В бизнесе нужно быть всегда голодным — голодным до успеха, до денег, до власти. Нужно просыпаться с мыслью о том, как заработать больше, и засыпать с планами завтрашних побед. А он просыпался с мыслью о том, как провести день с любимой женщиной, и засыпал под ее мерное дыхание, ощущая покой, который был противопоказан людям его профессии.
Он стал чаще задерживаться в офисе. Сначала чтобы «доделать» — действительно наверстать упущенное, восстановить пошатнувшиеся позиции, вернуть утраченную репутацию железного бизнесмена. Потом — чтобы просто посидеть в тишине за своим идеальным бюро красного дерева, положив ноги в итальянских ботинках на столешницу и глядя на ночной город, раскинувшийся под окнами его кабинета на двадцать седьмом этаже. Здесь, в своем кабинете, среди кожаных кресел, дипломов в золоченых рамках и фотографий с влиятельными людьми, всё было просто и понятно. Успех измерялся в деньгах. Уважение — в должностях, званиях. Влияние — в объёмах сделок, количестве подчиненных, размере офиса. Не нужно было копаться в душах, гадать о чужих чувствах, расшифровывать сложные взгляды, пытаться понять, что означает пауза в разговоре или почему в голосе появились новые нотки. Все было математически просто: больше денег = больше успеха = больше уважения.
Его старый приятель, Костян — Константин Борисович Вахрушев, — с которым они когда-то начинали с нуля в грязном подвале на окраине города, торгуя контрабандными сигаретами и водкой сомнительного происхождения, как-то заглянул к нему выпить коньяку. Костян остался таким же, каким был: прямолинейным, циничным, но при этом искренним в своем цинизме. Он не пытался казаться лучше, чем есть, не читал умных книг для галочки, не ходил в театры. Он просто делал деньги и получал от этого удовольствие.
— Ты чего, Лопата, в философы подался? — хрипло рассмеялся он, оглядывая стопку книг на столе — подарков Анны. «Ницше. Сумерки идолов», «Камю. Посторонний», «Сартр. Тошнота». — Это что?
Костян был груб, как наждачная бумага, и прост, как русская водка. Но в его устах эта простота звучала как единственно верное учение, как истина, проверенная жизнью. Он не врал себе, не строил воздушных замков, не пытался найти высший смысл в цифрах баланса. Он был честен в своей примитивности и этим подкупал.
После ухода Костяна Сергей подошел к окну. Слова приятеля, грубые и несправедливые, задели его за живое именно потому, что были правдой. В памяти всплыла давно забытая цитата из Лондона, которую он когда-то пробегал глазами: «Как жаль, что я начал читать ваши книги!». Это говорил тот самый Волк Ларсен, силач и дикарь, почувствовавший, как книжная премудрость разъедает его стальную волю. Сергей почувствовал себя именно таким — бывшим волком, который увяз в рефлексии. Его броня была распахнута, и вместо того чтобы драться, он разглядывал трещины на своей душе, в то время как голодные шакалы вроде Сомова уже рвали его добычу на куски.
Анна чувствовала его отдаление. Она была умной женщиной и понимала, что происходит, еще до того, как он сам это осознал. Она видела, как его взгляд становится отсутствующим во время их разговоров, как он начинает отвечать «да, конечно» на вопросы, которых она не задавала. Она пыталась говорить с ним, осторожно, ненавязчиво, как врач, который знает, что пациенту больно, но диагноз поставить необходимо. Но он отмахивался коротко, почти грубо: «Устал, проект сложный. Японцы, ты знаешь, они особенные. Надо все их тонкости учитывать». Он целовал её в макушку, пахнущую теперь дорогим шампунем, а не привычными лабораторными реактивами, и говорил: «Всё хорошо, солнце. Просто поработать надо. Еще немного, и все наладится». Но в его голосе появились новые интонации — те самые, что он использовал с партнерами, когда хотел закончить разговор, не обидев собеседника.