Напротив неё на соседнем ряду устроилась девушка лет двадцати. Она сидела, зажав между пухлыми коленями огромную чёрную сумку, переполненную до отказа, и с яростной концентрацией вчитывалась в глянцевую брошюру о правильном питании. Страницы шелестели под её пальцами, а губы беззвучно шевелились, заучивая какую-то священную мантру. Анна узнала в ней себя годы назад — тот же напряжённый взгляд, полный отчаянной надежды и панического страха одновременно, те же плечи, поднятые к ушам в немом ожидании удара или насмешки, то же стремление стать невидимой. Девушка была полной — не просто с лишними килограммами, а именно полной, со всеми вытекающими социальными последствиями.
Их взгляды встретились на секунду — случайно, когда Анна подняла голову от своих мрачных размышлений, а девушка оторвалась от брошюры. В этом коротком контакте Анна увидела всё: испуг, стыд, попытку оценить — осуждает ли её эта стройная, хорошо одетая женщина или относится с безразличием. Девушка отвела глаза, покраснела так сильно, что румянец проступил даже сквозь толстый слой тонального крема, и уткнулась в брошюру ещё решительнее. Этот жест кольнул Анну острее любой насмешки или оскорбления. Она увидела не просто незнакомку в автобусе. Она увидела систему, замкнутую саму на себя. Спираль стыда, ведущую к голодным диетам, от них — к срывам, от срывов — к ещё большему стыду, и так по кругу, бесконечно, как проклятие.
Автобус резко затормозил перед светофором — водитель, видимо, не заметил жёлтый сигнал вовремя. Девушка от неожиданности качнулась вперёд и чуть не выронила свою огромную сумку, которую держала на коленях как щит. Молния разъехалась, и из сумки выпал пластиковый контейнер с едой, покатился по полу автобуса. Анна увидела содержимое — пресную гречу с куриной грудкой без соли и специй, несколько листьев салата, ломтик огурца. Тот самый «идеальный обед», безвкусный и тоскливый как больничная каша, символ добровольной каторги, которую люди устраивают своему телу в надежде на чудо.
— Разрешите, — Анна наклонилась и подняла контейнер, протянула его дрожащими от волнения руками девушки.
— Спасибо, — пробормотала та, пряча глаза и торопливо запихивая еду обратно в сумку, словно её поймали за чем-то постыдным.
— Не за что. Хорошая книга? — кивнула Анна на брошюру с кричащей надписью «Похудей на 10 кг за неделю! Революционная методика доктора Зимина!» и фотографией улыбающейся блондинки в бикини.
Девушка сгорбилась ещё сильнее и судорожно сжала брошюру в руках.
— Вранье, конечно, всё это. Десятая уже такая книжка. Но ведь надо же что-то делать… Может, хоть что-то поможет. Я уже и к врачам ходила, и к психологам, и спортом занималась. А воз и ныне там. Даже хуже стало.
В её словах была вся безнадёжность мира, весь ужас человека, запертого в собственном теле как в тюрьме. Анна слушала и чувствовала, как что-то переворачивается у неё внутри, как старая боль отзывается на новую.
Они вышли на одной остановке — у главного входа в Центральный парк, где когда-то, в другой жизни, Анна начинала свои первые робкие пробежки, где училась не стыдиться своего тяжёлого дыхания и неуклюжих движений. Девушка, явно стесняясь есть свой безрадостный обед в присутствии посторонних, направилась к скамейке в глубине парка, к тому укромному уголку, где можно было бы поглощать свою пресную гречу в одиночестве, где никто не увидит, не осудит, не посмеется.
Анна замерла на несколько секунд, борясь с противоречивыми импульсами, которые рвали её изнутри на части. Старая часть её личности — та, что годами училась выживать, экономить эмоциональные ресурсы, не ввязываться в чужие проблемы, чтобы не утонуть в собственных, — требовала молча пройти мимо, сохранить остатки душевного равновесия, не открывать заново раны, которые ещё не зажили. Но новая её часть, та, что была выкована в горниле трансформации, прошла через огонь публичности и медные трубы общественного осуждения, научилась говорить правду даже тогда, когда это больно, — вдруг яростно воспротивилась этому малодушию. Что-то внутри неё, какая-то глубинная, почти материнская потребность защищать и объяснять, взбунтовалось против равнодушия. Она развернулась и решительно подошла к скамейке, где сидела Катя.