— Можно присесть? — спросила она, но уже садилась рядом, не дожидаясь ответа, потому что знала: если будет ждать разрешения, то его не получит. — Знаете, я тоже когда-то сидела на такой же грече с куриной грудкой. Месяцами. Завтрак, обед, ужин — одно и то же. Взвешивала до грамма, считала каждую калорию, записывала в дневник. Пока не возненавидела и курицу, и гречу, и саму себя за то, что не могу справиться с собственным телом. А потом начались срывы — сначала маленькие, на яблоке или лишнем кусочке хлеба, потом всё серьёзнее. И вес возвращался с процентами, как дурной долг.
Катя подняла на неё глаза — настороженные, полные недоверия, как у животного, которое слишком часто обманывали.
— Меня зовут Анна, — сказала она мягко, протягивая руку для знакомства.
— Катя, — с трудом выдавила та, неуверенно пожимая протянутую руку и тут же убирая свою.
И тогда понеслось. Словно многолетнюю плотину из стыда, страха и отчаяния прорвало одним махом. Катя говорила сбивчиво, захлёбываясь собственными словами. Она рассказывала про свои сто десять килограммов при росте сто шестьдесят пять — цифры, которые она произнесла шёпотом, как признание в убийстве. Про насмешки коллег в офисе, где она работала бухгалтером — про то, как они называли её «наша булочка» и «офисный медвежонок», думая, что она не слышит, а она слышала каждое слово и хранила их в памяти как коллекцию пыточных инструментов. Про бесконечные диеты — кремлёвскую, японскую, дробного питания, интервального голодания — каждая из которых обещала чудо и не приносила ничего, кроме новых разочарований. Про спортзал, куда она ходила в семь утра, чтобы избежать насмешливых взглядов, но тренеры всё равно смотрели на неё как на диковинную свинью, случайно забредшую в храм красивых тел, и каждое их «давайте, ещё подход!» звучало как издевательство.
— А ещё родители, — всхлипнула Катя, вытирая нос рукавом пальто. — Мама каждый раз, когда я прихожу в гости: «Катенька, ты же такая умная, такая хорошая, ну почему не можешь взять себя в руки? Вон Светкина дочка похудела на двадцать кило, замуж вышла». И папа молчит, только вздыхает тяжело, когда думает, что я не вижу. А я всё вижу, всё понимаю. Я знаю, что им за меня стыдно. Что они мечтают о дочке, которой можно гордиться, а у них есть только я.
— Я уже не знаю, что делать, — закончила она, беспомощно разводя руками и роняя пластиковую вилку на землю. —Может, есть люди, которым суждено быть толстыми, как есть люди, которым суждено быть несчастными?
Анна слушала эту исповедь, и в её душе шевелилось что-то давно забытое, болезненно знакомое — не жалость или снисходительное сочувствие, которое оскорбляет больше, чем помогает, а настоящая солидарность, узнавание себя в каждом слове. Она вспомнила, как избегала встреч с одноклассниками, как покупала одежду в интернете, чтобы не видеть жалости в глазах продавщиц.
— Ты не сломана, Катя, — сказала она тихо, но очень чётко, каждое слово взвешивая как дорогое лекарство. — Твоя система просто защищается. Она умная, твоя система, умнее, чем ты думаешь. Она нашла свою точку равновесия — тот вес, при котором, как ей кажется, тебе ничего не угрожает, — и держится за неё всеми силами, как матрос за спасательный круг в шторм. И всеми этими голодами и срывами она тебя же и спасает — от голодной смерти, которая была реальной угрозой для наших предков. Только делает это очень топорно, потому что эволюция не предусмотрела супермаркетов и сидячих офисов.
Катя смотрела на неё с таким недоумением, словно Анна говорила на китайском языке. В её глазах боролись надежда и недоверие — слишком много раз её обманывали красивые теории и волшебные таблетки.
— Какая ещё система? — спросила она с горечью. — Я просто жру как свинья и не могу остановиться. Это не система, это отсутствие характера. Мне психолог так и сказал: проблема в голове, надо работать с самооценкой.