Глава 25. Призрак в бронзовом зеркале
Ирония судьбы была в том, что Стас появился не в прокуренном баре средней руки, где можно было бы ожидать встретить призраков прошлого, и не на помпезном корпоративе. Он материализовался там, где его меньше всего ждали — на выставке японской бронзы в краеведческом музее, в месте, которое должно было быть убежищем от суеты и людского шума. Анна пришла туда именно за этим — спасаясь от собственных мыслей, давящих тяжестью вернувшегося веса, от призрака ускользающего Сергея, от взглядов на улице, где люди сначала узнавали ее, а потом с плохо скрываемым разочарованием отмечали, что «формула дала сбой». Музей в будний день был почти пуст — несколько пенсионеров, школьная экскурсия, ушедшая в следующий зал, и блаженная тишина, в которой можно было хотя бы попытаться услышать собственные мысли. Она надеялась найти здесь то, что японцы называют «ма» — паузу между звуками, пространство между словами, где живет настоящий смысл.
Она стояла перед огромным, отполированным до темного зеркального блеска цуба — гардой самурайского меча XVII века, как гласила табличка рядом. Диаметр — всего десять сантиметров, но в этом круге была заключена целая вселенная. В причудливых узорах металла, нанесенных неизвестным мастером триста лет назад, угадывались драконы с оскаленными мордами и развевающимися гривами, облака, перетекающие друг в друга в вечном танце, горы и долины, бесконечная вселенная, упакованная в круг диаметром с ладонь. Но больше всего ее завораживало собственное отражение — искаженное, расплывчатое, странно красивое в своей неопределенности. Она вглядывалась в него, пытаясь разглядеть ту, прежнюю себя — ту, что была всего два года назад, когда мир казался простым и понятным, когда у нее была формула, в которую она верила как в закон физики. Ту, что еще верила, что человека можно изменить усилием воли и правильным алгоритмом, как химическую реакцию — точным соблюдением пропорций и температурного режима.
— Ну надо же! Мещерская? Анка Мещерская? Не может быть!
Прозвучал как выстрел в тихом зале, разрушив хрупкую атмосферу медитативного покоя. Негромкий по децибелам, но нарочито громкий по интонации, голос. С той самой знакомой до тошноты, разъедающей душу интонацией — притворным удивлением, за которым скрывалось жгучее удовольствие от собственной находчивости и предвкушение предстоящего унижения. Голос Станислава Крылова, или просто Стаса — мучителя ее школьных лет, превратившего ее подростковую жизнь в ежедневную пытку.
Анна вздрогнула всем телом и медленно обернулась, готовясь к удару. Он почти не изменился, только стал более лощеным, как мебель, которую долго полировали дорогим воском. Тот же самодовольный прищур серых глаз, та же легкая, кривая улыбка, что искривляла его тонкие губы еще в школьные годы, когда он подставлял ей подножку в коридоре или громко комментировал ее внешность перед всем классом. Годы добавили ему веса и статуса, но не изменили сути. Он был одет дорого, но безвкусно — броский пиджак цвета мокрого асфальта от какого-то итальянского бренда и кричащие лаковые туфли. Успех, вывернутый наизнанку, как карман, чтобы все видели, чем он наполнен, и не сомневались в том, что их владелец состоялся в жизни.
— Стас, — выдавила она сквозь пересохшие губы, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Самый тот! Стас Крылов собственной персоной! — Он широко улыбнулся, демонстрируя белые зубы, и оценивающе окинул ее взглядом с ног до головы, медленно, методично, как товар на прилавке. Взгляд задержался на ее бедрах, чуть оттягивавших ткань черного платья. — Господи, я тебя чуть не узнал! Ну, точнее, узнал, конечно, но думал — не может быть, не наша Анка из 10-Б! Читал про тебя в глянце, видел в телевизоре на каком-то ток-шоу. Ну, ты даешь! Серёга-то наш, Лопатин, молодец, поработал над тобой.
Он говорил намеренно громко, и несколько посетителей уже с нескрываемым любопытством поглядывали на них, пытаясь понять, что за драма разворачивается среди экспонатов. Стас наслаждался этим вниманием, как актер на сцене — ему нужны были зрители, без публики его издевательства теряли половину удовольствия. Он всегда был таким — ему мало было просто унизить жертву, ему нужно было, чтобы это видели другие, чтобы унижение стало публичным, чтобы потом можно было смаковать детали с друзьями.