— При чем тут Сергей? — холодно спросила Анна, сжимая сумочку так, что костяшки пальцев побелели.
— Да брось ты, все знают! — он демонстративно хлопнул ее по плечу, фамильярно, по-хозяйски, жестом, от которого ее передернуло всю. — Он же тебя, как тот... стартап свой запустил. Проект «Золушка», можно сказать. Вложился в тебя. Молодец мужик, я ему всегда говорил — парень с хваткой. Ну, а ты молодец, выдержала, не расплылась обратно пока... тьфу-тьфу-тьфу, — он демонстративно постучал костяшками по деревянной раме витрины.
Каждое слово было ударом тонкого, отточенного лезвия, которое не рубило, а именно резало — аккуратно, с хирургической точностью. Он не просто оскорблял ее — это было бы слишком примитивно для его изощренного садизма.
— Ты всё тот же дурак, Стас, — тихо, но четко произнесла она, и в ее голосе прозвучало что-то новое — не детская беспомощность, а взрослая, холодная презрение. В ее глазах потемнело, как перед грозой. — Ни ума не прибавилось, ни такта, ни элементарной человечности. Те же мозги, что и в школе.
Он не обиделся — наоборот, еще шире ухмыльнулся, приняв ее слова за проявление слабости, за попытку уколоть его там, где не больно. Люди его типа были неуязвимы для интеллектуальных оскорблений — они просто не понимали их.
— Зато денег прибавилось, Мещерская! — он похлопал себя по животу, обтянутому дорогой рубашкой. — В отличие от некоторых бывших звезд телевидения. А что до такта... — он снова окинул ее тем самым унизительным, медленным взглядом, — так я ведь ничего такого особенного и не сказал. Просто констатирую очевидные факты, как аналитик. Была ты толстой зануздой, которая всех достала своими формулами на уроках химии, стала... звездой телеэкрана. Guru похудения. Правда, — он понизил голос до интимного, ядовитого шепота, наклонившись к ней так близко, что она почувствовала его дыхание, — смотрю, обратный процесс пошел? Опять за свое берешься? Ну, ничего страшного, Сергей деньги на новый курс найдет. Может, липосакция на этот раз? Или бариатрическая хирургия?
Он повернулся, чтобы уйти, довольный собой, как кот, оставивший метку на чужой территории и пометивший свои владения. Его миссия была выполнена — он напомнил ей о ее месте в мире, расставил точки над i, показал, что никакие достижения не могут изменить сути: она была и остается объектом для насмешек, а он — тем, кто имеет право эти насмешки отпускать. Но потом, уже дойдя до соседней витрины, будто вспомнив что-то особенно остроумное, он обернулся с тем самым выражением лица, которое она помнила по школе — когда он придумывал особенно изощренную гадость.
— А, да! — его глаза злорадно блеснули, как у ребенка, который придумал новую жестокую игру. — Классно вышло-то, а? Мы с тобой тут среди древностей встретились, среди раритетов и артефактов. Очень символично, прямо поэтично. Только сколько ни втягивай в себя живот, а задница все равно снаружи остается. — Он рассмеялся своей собственной остроумности, звук его смеха прокатился по залу, заставив посетителей оборачиваться. — Впрочем, это я не про тебя конкретно, это так, философски. Про неизменность человеческой природы. Ты же образованная, поймешь.
Он демонстративно хлопнул себя по бедру, как будто только что услышал уморительный анекдот, и, повернувшись на каблуках своих лакированных туфель, пошел прочь через зал, его удаляющиеся шаги гулко отдавались под сводами музейного помещения. Он шел не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, каждым звуком, зная, что она смотрит ему вслед и что его яд уже начал свою разрушительную работу. У двери он обернулся в последний раз, помахал ей рукой с деланной дружелюбностью и исчез в коридоре.
Анна стояла неподвижно, вцепившись в кожаную ручку своей сумки так, что на коже остались следы от ногтей, и глядела в бронзовое зеркало цуба. Ее отражение плыло, искажалось, расплывалось в причудливых узорах древнего металла, становилось то шире, то уже, то выше, то ниже — как в комнате смеха, только смеяться совсем не хотелось. Она не видела больше ни изящных драконов, ни поэтических облаков, ни философской глубины японского искусства. Она видела только себя — ту самую, старую, толстую, неуклюжую себя из школьных кошмаров. И казалось, что уродливые, насмешливые рожи Стаса и всех остальных, кто когда-либо смеялся над ней, унижал ее, делал объектом своих шуток, проступали из глубины отполированного металла, как лица демонов из преисподней, грозя поглотить ее и утащить обратно, в тот мир, где она была никем.