Она с силой сглотнула комок в горле, мешавший не только говорить, но и дышать. Слез не было — они остались где-то в пятнадцати годах, когда она еще умела плакать от обиды. Сейчас была только ледяная, всепоглощающая пустота, которая медленно заполняла ее изнутри, как вода заполняет тонущий корабль. Он ничего не забыл за все эти годы. И ничего не простил. Для него она так и осталась толстой из 10-Б, объектом для издевательств, мишенью для острот. И она поняла, что самое страшное в жизни — это не лишний вес, от которого можно избавиться. Не насмешки, которые можно пережить. А то, что прошлое никогда по-настоящему не уходит, никогда не отпускает свои жертвы. Оно только затаивается, ждет своего часа, чтобы высунуться из-за угла в самом неожиданном месте и лязгнуть зубами, напомнить о том, кем ты был, когда никто еще не знал, кем ты станешь. Как акула в мутной воде — невидимая, но всегда готовая к атаке, всегда чующая кровь в воде.
Глава 26. Колба с осадком
Конференц-зал Института биоорганической химии был полон до отказа — все двести мест заняты, в проходах стояли молодые аспиранты с блокнотами, у стен ютились коллеги из других лабораторий. Ежегодная конференция «Метаболизм и адаптация» собирала лучших специалистов страны, и сегодня в программе значилось особенно интригующее выступление. Воздух гудел от сдержанных голосов — кто-то обсуждал недавнюю статью в Nature, кто-то делился слухами о грантовых конкурсах, кто-то просто перешептывался о том, что сегодня увидят живое подтверждение или опровержение теории, несколько месяцев назад наделавшей столько шума в СМИ. Шелест программок, щелчки открывающихся ручек, приглушенный стук каблуков по линолеуму — все эти звуки сливались в единую симфонию научного любопытства, смешанного с плохо скрываемым предвкушением возможного скандала.
Анна стояла за кулисами — в узком служебном коридоре между сценой и подсобными помещениями, сжимая в потных ладонях распечатанные тезисы своего доклада. Бумага мялась от влажности ее рук, буквы расплывались перед глазами, которые предательски увлажнились от волнения и стыда. Она пыталась дышать глубже, как учила ее Катя на их сеансах психологической поддержки, но легкие словно забыли, как это делается, сжимаясь в болезненный комок. Диафрагма спазмировалась, воздух проходил тонкой струйкой, и от недостатка кислорода слегка кружилась голова.
На ней было темно-синее платье, что сидело на ней безупречно всего полгода назад, подчеркивая стройную фигуру и придавая уверенности. Она помнила, как примеряла его в магазине, любуясь в зеркале на худую, успешную женщину, которой она тогда была. Теперь же ткань туго натягивалась на груди и бедрах, впиваясь в тело складками, каждая из которых кричала о лишних килограммах, вернувшихся с удвоенной силой. Молния на спине едва застегивалась, пояс врезался в талию, рукава сдавливали плечи.
Ей казалось, что все двести человек в зале уже видят это — видят ее распухшее лицо, округлившиеся плечи, натянутое платье. Видят ее провал, ее обман, ее самозванство. Ведь она стояла здесь не как объективный исследователь, беспристрастно анализирующий данные, а как живое опровержение собственной теории. Она была не автором революционного метода, а его жертвой, не триумфатором, а неудачником, который выставил свою неудачу напоказ перед самой требовательной аудиторией в мире.
— Коллеги, внимание. Следующий докладчик — Анна Сергеевна Мещерская, лаборант-исследователь кафедры биохимии, — объявил профессор Данлива своим привычным тоном.
Выход на сцену был похож на путь к эшафоту — те же ватные ноги, то же ощущение неотвратимости, та же мысль о том, что еще несколько секунд — и все будет кончено. Софиты ударили в глаза ослепительным белым светом, заставив щуриться и на секунду потерять ориентацию. В первом ряду, в зоне VIP для именитых профессоров, она мельком увидела своего научного руководителя — профессора Орлова. Его лицо было невозмутимо, как всегда, но она знала его достаточно хорошо, чтобы заметить тень скепсиса в уголках его губ. Рядом с ним сидели ее молодые коллеги — аспиранты и младшие научные сотрудники. Их взгляды были острыми, как лезвия скальпелей, готовых к вскрытию, и в них читалось нехорошее любопытство — не к науке, а к грядущему провалу.
Она подошла к трибуне, включила микрофон, услышала характерный щелчок и эхо собственного дыхания, усиленного аппаратурой. Зал затих в ожидании. Она начала говорить, и голос звучал чужим, плоским, заученным — как у школьника, декламирующего стихотворение, которое не понимает. Слова произносились автоматически, без души, без убежденности, которая еще несколько месяцев назад горела в каждой ее фразе. Она щелкала слайдами на проекторе, показывала красиво оформленные графики, диаграммы, таблицы — всю ту наукообразную мишуру, призванную придать весомость ее исследованию. Тот самый идеально нисходящий тренд первых месяцев, выверенная кривая снижения веса, математически безупречные расчеты калорийности — все это выглядело убедительно, научно, неопровержимо.