— Можно ли всерьез рассматривать как валидный научный метод самонаблюдение, на результаты которого очевидным образом повлиял медийный успех испытуемого и связанное с ним изменение социального статуса?
— А не кажется ли вам, коллега, что ваш кейс как раз блестяще доказывает обратное вашим изначальным утверждениям — а именно то, что любые попытки долговременного вмешательства в генетически детерминированный гомеостаз принципиально бессмысленны, и организм неизбежно вернется к своей конституционально предопределенной норме?
Вопросы сыпались, как град, каждый из них был точным попаданием в самые болевые точки ее исследования, в те слабые места, которые она сама прекрасно знала, но надеялась, что никто не заметит. Она стояла под этим огнем критики, опустив голову, и молчала, потому что сказать было нечего. Ее теория, ее формула, ее научное детище — все это разбивалось вдребезги на ее глазах, превращалось в осколки, в научный мусор. И самое ужасное было то, что коллеги были правы в своей жестокости. Она действительно провалилась, и своим публичным провалом дискредитировала не только себя, но и саму идею индивидуального подхода к метаболической коррекции.
Она отчаянно искала в зале поддержку — хотя бы один дружественный взгляд, одно лицо, которое бы выражало не злорадство, а сочувствие. Но в зале было только море чужих лиц — равнодушных, любопытных, злорадных, и ни одного сочувствующего.
— Коллеги, коллеги, прошу сохранять научную этику, — поднялся наконец профессор Орлов. — Давайте не будем забывать о том, что мы находимся на научной конференции, а не на судебном процессе. Анна Сергеевна представила... весьма интересные данные лонгитюдного исследования. Да, метод самонаблюдения имеет свои очевидные методологические ограничения, это никто не отрицает. Но он также имеет право на существование в арсенале исследовательских подходов. Думаю, на этом мы можем считать обсуждение данного доклада завершенным.
Он не стал защищать ее работу по существу, не попытался найти в ней рациональное зерно или научную ценность. Он просто милосердно прекратил публичную экзекуцию, как врач, который дает пациенту обезболивающее не для лечения, а для облегчения агонии.
Анна пробормотала что-то совершенно невнятное в микрофон — нечто вроде благодарности за внимание, — схватила свои смятые тезисы, которые теперь превратились в бесполезную бумажку, и почти побежала прочь со сцены, спотыкаясь о провода, ударяясь плечом о край трибуны, чуть не упав на ступенях. За ее спиной нарастал гул голосов — коллеги уже обсуждали только что увиденное, анализировали ее провал, делились впечатлениями от катастрофы, свидетелями которой они стали. Но она уже не различала слов, не хотела их различать. Только унизительный, жужжащий шум полного, окончательного провала.
Она прошла по длинному коридору института, не видя ничего перед собой — ни знакомых стендов с объявлениями, ни портретов выдающихся ученых на стенах, ни студентов, которые расступались, узнавая ее. В ушах монотонно стучало, как метроном: «n=1», «методологически порочно», «бессмысленно», «вернется к норме», «генетически предопределено». Эти фразы превратились в мантру ее поражения, в саундтрек к концу ее научной карьеры.
Она машинально зашла в свою родную лабораторию, притворила за собой дверь и прислонилась спиной к прохладному металлическому шкафу с реактивами, чувствуя, как тело трясется от пережитого стресса и унижения. Она сглотнула горькую слюну, во рту был привкус металла и поражения.
Ее взгляд беспочвенно блуждал по знакомому пространству и остановился на лабораторной полке, где стояла забытая кем-то колба с недопитым мутным раствором — остатки какого-то давнего, неудачного эксперимента. Раствор давно расслоился, и на дне лежал толстый слой густого, нерастворимого осадка — бурого, неаппетитного цвета, бесполезного, никому не нужного химического хлама.
Она смотрела на этот осадок, на эти бурые хлопья на дне стеклянной посуды — вот он, настоящий результат ее великого эксперимента над собой. Не красивые графики в научных журналах, не статьи в глянцевых изданиях, не телевизионные интервью и восхищенное признание коллег. Просто бурый, бесполезный осадок неудавшейся реакции. На дне забытой колбы. И на дне ее разрушенной жизни.
Она понимала с очевидной ясностью, что наука — жестокая и справедливая — простит многое своим адептам. Простит неаккуратность в оформлении работ, простит мелкие ошибки в расчетах, простит даже откровенные манипуляции с данными, если они остаются незамеченными. Но есть одна вещь, которую наука не прощает никогда и никому — публичный, очевидный, неоспоримый провал. Особенно провал того, кто посмел выйти на свет со своей красивой, революционной гипотезой и не смог ее подтвердить собственным примером. Кто превратился из триумфатора в посмешище, из новатора в самозванца.