В университетской лаборатории, куда Анна устроилась лаборанткой после института, царила безупречная логика. Колбы, мензурки, весы — всё подчинялось законам, которые нельзя обмануть. Её ценили: „Мещерская? Да она на глаз определяет молярность раствора!“ Но даже здесь, в этом царстве превращений вещества, Анну настигало прошлое.
Как-то раз профессор Калинин, разглядывая её отчёт, небрежно бросил:
— Хорошая работа, Аня… Жаль, с такой внешностью тебе в науке не пробиться.
Она обмерла на месте, как внезапно облитая с головы до ног ледяной водой, а то и вовсе жидким азотом, парализовавшим всякое движение и дыхание. Потом безропотно кивнула и молча вышла из кабинета. В уборной, уставившись в зеркало над эмалированной раковиной, Анна прижала ладони к своим горящим щекам и с силой оттянула кожу вниз — и на одно мгновение в стекле возникло узкое, скуластое, с восточными очертаниями лицо. «А что, если бы…» — пронеслось у неё в голове.
В этом «если бы» крылся вопрос не только о её собственной судьбе, но и о самой природе того мира, в котором ей довелось существовать.
Человек живёт в обществе, и оно диктует правила куда строже любых формул и законов природы. Эти правила не записаны в учебниках, их не прочтёшь в справочниках, но они невидимой пылью пронизывают собою всё сущее: одежду, походку, интонацию голоса, даже выражение лица. Общество текуче и непостоянно; оно меняет свои вкусы и нравы с лёгкостью ветра, переменчивого в своём направлении. Ещё вчера оно восхищалось округлостью и полнотой форм — вспомнить хоть пышнотелых красавиц Рубенса или дородных купчих, которых с такой любовью выписывали передвижники. Нынче же оно возносит на пьедестал угловатую, почти что болезненную худобу, а завтра, чего доброго, объявит нормой нечто третье, вовсе невообразимое. Но одно остаётся неизменным: общество никогда не подстраивается под отдельного человека. Оно слишком громоздко и неповоротливо для этого. Ему куда проще отвергнуть, исторгнуть из себя того, кто не укладывается в прокрустово ложе модного силуэта, нежели менять собственные устои и привычки ради одного-единственного голоса.
И не всегда это «исторжение» совершается насильственно. Чаще всего человек сам себя выбрасывает за борт. Упрямо цепляясь за отжившие представления, отказываясь замечать новое, он начинает влачить существование в прошлом, точно вокруг него по-прежнему царит милый сердцу XIX век или юность его родителей. Но время, увы, неумолимо идёт вперёд. Кто не учится, не приемлет перемены, не дерзает жить в настоящем — тот сам себе воздвигает тюрьму, стены которой сложены из собственного упрямства.
Это — как с погодой: можно до хрипоты проклинать дождь, сетовать на слякоть и грязь под ногами, но разве от этого дождь перестанет лить? Разве перестанет сменяться весна летом, а лето — осенью? Человеку остаётся либо принять капризы небес, либо смириться с тем, что он промокнет до костей и продрогнет. Общество ничем не отличается: оно имеет свои сезоны, свои климатические перемены, и каждому приходится делать выбор — жить в ладу с ними либо вечно дрожать на обочине, оставшись наедине со своим негодованием.
Анна всё это понимала и даже соглашалась: да, нужно жить по законам общества. Но беда заключалась в том, что законы эти были писаны другими лицами, для иных тел. В глянцевых журналах, на сияющих витринах, в навязчивой рекламе её окружали идеальные, отшлифованные образы — их заученные улыбки становились паролем к нормальной жизни, их стройные невесомые фигуры — единственным пропуском в мир всеобщего одобрения. Она же, со всей своей грузной реальностью, оставалась за порогом, в тени.
На первый взгляд культ истощённой худобы вступает в противоречие с самим духом общества потребления. Ведь чем больше человек ест — тем больше покупает; чем больше покупает — тем быстрее вращается колесо экономики. Логичнее было бы воспевать изобилие, плоть, насыщение. Но эпоха избрала противоположный лозунг: „будь стройнее, ешь меньше“, тем самым отрицая собственные экономические интересы системы.
Однако это противоречие лишь кажущееся. Худоба как идеал не уменьшает, а напротив — раздувает аппетиты. Человек, стремящийся к стройности, оказывается вынужденным покупать бесконечный ряд «разрешённых» продуктов, заменителей, диетических батончиков, обезжиренных йогуртов, протеиновых смесей. На смену сытой тарелке приходит культ измерений и дозировок, где каждый грамм овсянки, каждая капля масла оборачиваются товаром, тщательно упакованным и проданным. Потребление не исчезает — оно лишь переориентируется. Вместо хлеба и масла покупаются весы для кухни, абонементы в фитнес-залы, книги по «правильному питанию», услуги тренеров и психологов.