Ее научная карьера была окончена. Не начавшись по-настоящему, она уже завершилась. И никакие будущие исследования не смогут стереть из памяти коллег этот день, эту конференцию, этот график с взлетом вверх. Она навсегда останется в истории института той самой Мещерской, которая не смогла применить свою теорию к себе.
Глава 27. Титрование чувств
Он приехал к ней вечером, когда в окнах уже зажглись первые огни, и город начал свое неспешное погружение в ночь. Не позвонил, не предупредил — просто появился на пороге с бутылкой дорогого красного вина и виноватой улыбкой. Анна узнала эту улыбку — она появлялась у него всякий раз, когда он опаздывал на важные встречи, забывал об их планах или просто чувствовал, что задолжал ей внимание.
Он пах морозным воздухом — за окном была середина февраля, и снег скрипел под ногами прохожих. Пах дорогим парфюмом, который она когда-то выбрала ему в подарок, и который теперь напоминал ей не о близости, а о дистанции. И еще он пах тем далеким, не ее миром, из которого он пришел — мир офисов со стеклянными стенами, деловых обедов в ресторанах, переговоров, где судьбы людей решались за чашкой кофе.
— Я заскочил на минутку, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу на пороге. — Соскучился.
Слово «заскочил» резануло ее, как лезвие. Не «приехал к тебе», не «хотел тебя увидеть». «Заскочил». Как в магазин за хлебом. Как в банкомат снять наличные.
Анна молча впустила его, отступив в глубь прихожей. Она знала, что это не «заскочил». Это была запланированная операция по заглаживанию вины. Акция по спасению инвестиций в отношения, переставшие приносить дивиденды. За три дня, прошедшие с момента ее публичного провала на конференции, он не позвонил ни разу. Не написал. Не появился. А теперь вот — с вином и улыбкой.
Он двигался по ее квартире с привычной, чуть показной легкостью, как двигаются люди, привыкшие к тому, что любое пространство подстраивается под них. Поставил вино на стол — не просто поставил, а выбрал место, чуть сдвинул журналы, создал идеальную композицию. Снял пиджак, повесил его на спинку стула — не скомкав, аккуратно, разгладив несуществующие складки. Как в дорогой гостинице, где каждый предмет имеет свое место, а каждый жест рассчитан на то, чтобы не оставить следов присутствия.
— Как твое выступление? — спросил он, стараясь звучать участливо. — Я звонил, ты не брала трубку.
Он лгал. Она проверяла телефон каждые пять минут эти три дня. Никто не звонил. Никто, кроме мамы, ничего не знавшей о конференции, и которой Анна не стала ничего рассказывать.
— Ты знаешь, как оно прошло, — тихо сказала она, оставаясь стоять у притворенной двери, держа руку на ручке. — Твои друзья уже наверняка разнесли новость по всему городу. Особенно Стас.
Он поморщился, делая вид, что не понимает. Эта гримаса была ему так к лицу — выражение человека, которого втягивают в неприятный разговор против его воли.
— При чем тут Стас? Ань, да ладно, все не может всегда быть идеально. Ошибиться — это нормально.
Он произнес это так, будто она ошиблась в отчете, перепутала цифры в квартальном плане, а не потерпела публичное крушение, уничтожившее все. Будто ее исследование, над которым она билась два года, не было признано несостоятельным.
— Нормально, — повторила она без интонации. Это было не слово, а пустая скорлупа. Звук без содержания.
Он подошел и попытался обнять ее, и его руки легли на ее плечи — теплые, уверенные, ухоженные руки человека, никогда не знавшего физического труда. Но в их прикосновении не было прежней трепетной осторожности, того благоговения, с которым он когда-то прикасался к ней, как к чему-то хрупкому и бесценному. Он обнимал ее так, как обнимают старую, привычную вещь — уютную, но утратившую новизну. Для утешения. Для галочки. Потому что так положено в отношениях.
Она застыла, не отвечая на объятия. Ее тело стало деревянным, неподатливым. Она чувствовала каждый сантиметр его рук на своих плечах как чужеродное присутствие. И он, почувствовав это, отступил, слегка смущенный, потер ладонью затылок в том характерном жесте, который появлялся у него, когда что-то шло не по плану.
— Послушай, — он перешел на деловой, договорной тон. Тот самый, которым он, должно быть, уговаривал несговорчивых партнеров принять невыгодные для них условия. — Я понимаю, тебе тяжело. Давай ты отдохнешь от всей этой науки? Переждем это. Махнем на море? В Швейцарию, покататься на лыжах? Сменим обстановку.