Он предлагал ей побег. Красивый, дорогой, временный. Отвлекись — и все пройдет. Развейся — и все забудется.
— Чтобы я делала в Швейцарии, Сергей? — спросила она, глядя куда-то мимо него, в темное окно, за которым медленно кружился февральский снег. В стекле отражался их силуэт — он в дорогом свитере, она в старом домашнем платье, которое носила уже третий день подряд. Два человека в одной комнате, разделенные пропастью непонимания. — Каталась на лыжах и делала вид, что я не та, кем стала? Что мы не те, кем стали?
— Перестань, — его голос дрогнул от раздражения. В этом раздражении была вся их история последних месяцев — его нетерпение к ее «копанию в себе», его неспособность выносить чужую боль, его усталость от того, что их отношения перестали быть легкими и удобными. — Не надо драмы. Все люди переживают неудачи.
— Это не неудача! — голос ее вдруг сорвался, звонко и болезненно, как перетянутая струна, которая наконец лопнула. — Это я! Я — это неудача? Моя жизнь, мое тело — это провалившийся проект?
За последние два месяца она набрала двенадцать килограммов. Заедала стресс от подготовки к конференции, от предчувствия катастрофы, которая все равно произошла. Ее любимые платья больше не застегивались. Сергей не говорил об этом — он был слишком воспитан для прямых слов. Но она видела, как скользит его взгляд по ее фигуре, как он отводит глаза, когда она раздевается. Видела, как он все чаще предлагает погасить свет перед близостью.
Он отшатнулся. Его лицо вытянулось, тщательно поддерживаемая маска участливого любовника сползла, и она увидела его настоящего — уставшего, раздраженного человека, который пришел сюда не затем, чтобы разделить ее боль, а чтобы заткнуть ее, как дырявую трубу, из которой сочится неудобная, разрушительная реальность. Человека, который хотел, чтобы его женщина была успешной, но не слишком. Умной, но не настолько, чтобы это создавало проблемы. Красивой, но без усилий с его стороны.
— Я не это имел в виду, — холодно сказал он. — Но если ты хочешь устроить истерику…
— Я не хочу истерики, — она снова овладела собой. — Я хочу понять. Ты меня сейчас здесь видишь? Понимаешь, что со мной происходит?
Он промолчал, уставившись в пол. Изучал паркетную доску, словно в ее рисунке была зашифрована формула спасения от этого разговора. Он видел. Но видеть — не означало понимать. И уж тем более — принимать. Он видел ее боль, но она была ему неудобна. Он видел ее изменившееся тело, и оно его не привлекало. Он видел крах ее карьеры, и этот крах делал ее менее подходящим дополнением к его жизни.
— Знаешь, — она сделала шаг к нему, и он невольно отступил, словно от источника заражения. — Я все ждала. Ждала, когда же ты скажешь что-то настоящее. Не предложение поехать отдохнуть. Не слова о том, что «все наладится». Не советы забыть и начать новую жизнь. Когда ты просто обнимешь меня — настоящую, неудачную, располневшую, провалившуюся — и скажешь: «Аня, мне плевать на твой вес, на твой провал, на всех этих идиотов. Ты — это ты. И я с тобой. Мы вместе переживем это, и я буду рядом, пока ты не встанешь на ноги».
Она смотрела на него, и в ее взгляде не было упрека. Не было злости. Была горькая, окончательная ясность человека, который наконец увидел правду и больше не собирается от нее прятаться.
— Но ты не сможешь этого сказать. Правда?
Он поднял на нее глаза. В них не было ни любви, ни ненависти. Была растерянность человека, который привык решать проблемы, а тут столкнулся с чем-то, что невозможно исправить деньгами или связями. И еще там было облегчение. Страшное, подлое облегчение от того, что чаша сия наконец-то миновала его, что маски сорваны и можно перестать стараться. Можно перестать изображать того, кем он не является.
— Я не могу бороться с твоими демонами, Аня, — тихо сказал он. — У меня своих достаточно.
Это была его отмашка. Его капитуляция. Белый флаг, поднятый над полем битвы, которая так и не началась. Он не уходил — он просто констатировал факт: его лимит исчерпан. Его резерв терпения, понимания, готовности к трудностям подошел к концу. Он вложил в их отношения определенную сумму эмоциональных ресурсов и не собирался докупать акции падающего предприятия.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, потом, не встречаясь с ней взглядом, поднял с пола свой пиджак, отряхнул несуществующую пыль. Этот жест был таким домашним, таким привычным — сколько раз она видела, как он именно так складывает одежду, готовясь к отъезду в командировку.