Философы самых разных эпох и направлений неизбежно сталкивались с загадкой привычки, пытались понять её природу и оценить её роль в человеческой жизни. Аристотель утверждал, что подлинная добродетель — это не разовый порыв благородства, а устойчивый навык, приобретаемый долгим и терпеливым упражнением, то есть, по сути, привычка к правильному поступку. Паскаль с характерной для него меланхолической мудростью замечал, что человек обладает поразительной способностью привыкать ко всему на свете — и в этой способности заключена одновременно его величайшая сила и его проклятие. Ницше, с присущей ему беспощадностью к человеческим слабостям, видел в привычке не только полезный инструмент выживания, но и величайшую опасность для человеческого духа, потому что она постепенно превращает живую волю в сонное прозябание, делает из свободного, творческого существа предсказуемый автомат. Фрейд, исследуя тёмные глубины человеческой психики, утверждал, что навязчивое повторение — это проявление бессознательной тяги возвращать и переживать заново прошлое, в том числе самое травматическое и болезненное. И все эти мыслители, несмотря на различия в подходах и выводах, сходились в одном фундаментальном наблюдении: привычка оказывается сильнее ясной мысли, сильнее благородного порыва, сильнее даже страстного желания. Мысль может загореться ярким пламенем, вспыхнуть, озарить всё вокруг, но привычка терпеливо гасит её, как холодный ветер гасит свечу.
Философия морали оказывается неразрывно связанной с проблемой привычки самыми сложными и противоречивыми узами. Мы называем человека по-настоящему добродетельным не потому, что он однажды совершил благородный поступок, поддавшись минутному порыву великодушия, а потому, что он привычно, изо дня в день поступает правильно и справедливо. Один-единственный акт милосердия ещё не делает человека милосердным, точно так же как один акт жестокости не превращает его в законченное чудовище. Подлинная личность формируется именно через повторение, через накопление однотипных поступков. Добродетель в этом смысле — это не что иное, как прочно укоренившаяся привычка быть добрым; порок — это столь же прочная привычка поддаваться слабости или жестокости. Даже религиозная вера, если взглянуть на неё трезвыми глазами, держится в человеческой душе не столько на пылких догматах и мистических прозрениях, сколько на терпеливом повторении привычных обрядов, заученных молитв, традиционных ритуалов, которые постепенно становятся частью самой личности. В этом смысле привычка оказывается подлинным цементом нравственности и всего человеческого общества.
Но в то же время именно в этом скрывается и глубочайшее проклятие человеческого существования. Привычка делает возможным существование стабильного общества и устойчивой морали, но она же медленно и незаметно убивает в человеке живую искру подлинного нравственного выбора. Справедливый поступок, совершённый по давно заведённой привычке, автоматически, без внутренней борьбы и сомнений, перестаёт быть подлинным выражением человеческой свободы. Он превращается в простой автоматизм, в рефлекторную реакцию, в движение руки, которая уже не спрашивает позволения у души. И в этом смысле привычка коварно крадёт у нас самую суть нравственности: ведь нравственный поступок обретает свою подлинную ценность только там, где существует реальный риск поступить совершенно иначе, где сохраняется возможность выбора между добром и злом. Там, где этого выбора уже нет, где остаётся только слепая привычка действовать определённым образом, и добродетель неизбежно теряет своё человеческое величие.
В самой своей сути привычка удивительно напоминает ту силу, которую физики называют гравитацией. Она так же незрима и неосязаема, но всё без исключения падает в её сторону, подчиняется её неумолимому притяжению. Она не требует доказательств своего существования, её не нужно специально осознавать или как-то обосновывать — она просто есть, действует постоянно и везде. Человек может строить высокие башни своих планов, может изобретать хитроумные самолёты своих мечтаний, может взмывать в небеса на крыльях вдохновения, но земная гравитация рано или поздно всё равно напомнит о себе и потянет всё вниз, к привычному состоянию покоя. Точно так же обстоит дело и с духовной гравитацией привычки: человек может вообразить себе совершенно новую жизнь, поставить перед собой самые возвышенные цели, загореться самыми благородными намерениями, но старая жизненная траектория, как невидимая сила притяжения, будет неуклонно тянуть его вниз, обратно к прежнему состоянию равновесия, к знакомым и отработанным формам существования.