В этом отношении привычка обнаруживает свою власть даже над человеческим страданием. Человек может искренне мучиться от собственных недостатков, может остро сознавать разрушительность своих пристрастий, но если это страдание длится достаточно долго и повторяется достаточно регулярно, оно само незаметно превращается в привычку, становится неотъемлемой частью внутреннего ритуала, частью личной идентичности. И тогда человек начинает держаться за свою боль с той же цепкостью, с какой держится за воздух, потому что боль стала для него домашней, знакомой, своей. Счастье начинает пугать его именно потому, что оно непривычно, чуждо, требует перестройки всей внутренней жизни. И человек инстинктивно возвращается к своей привычной боли, как возвращается в свою постель, которая хоть и жёсткая, неудобная, но зато знакомая и предсказуемая.
Но главное и самое поразительное открывается не в частных примерах человеческих слабостей, не в драме отдельно взятого человека, борющегося со своими пристрастиями, а в общем законе, управляющем всем человеческим существованием. Привычка — это не просто полезный социальный навык и не просто удобная бытовая автоматизация. Она составляет самую ткань, самую субстанцию человеческого существования. Мы можем сколько угодно спорить о смысле жизни, о природе человеческой свободы, о границах разума и возможностях воли, но все эти высокие споры происходят внутри невидимой, но абсолютно реальной клетки: клетки наших привычек.
Различные философы искали последнее основание для понимания человеческой природы в самых разных сферах: в разуме (как Аристотель), в слепой воле к жизни (как Шопенгауэр), в тёмных глубинах бессознательного (как Фрейд). Но разве разум сохраняет свою остроту и ясность, если его не упражнять в постоянной практике? Разве воля не истощается и не ослабевает, если её слишком часто и слишком сильно напрягать? Разве само бессознательное не формируется в конечном счёте из тех же повторяющихся паттернов, из тех же глубоко усвоенных автоматизмов? Все эти высокие понятия — разум, воля, бессознательное — оказываются лишь различными слоями человеческой психики, но фундамент у всех один и тот же: привычка. Именно она — та таинственная сила, которая спокойно переживает страсть, мысль, идею, даже самое желание жить.
Стоит только внимательно присмотреться: сколько раз человек, смертельно уставший от жизни, потерявший всякую надежду и желание бороться, отказавшийся от всех планов и стремлений, желавший только одного — покоя и забвения, — и всё же продолжал вставать каждое утро, механически чистить зубы, идти на постылую работу, выполнять свои маленькие ежедневные ритуалы. Не из какой-то великой воли к жизни, не из философской убеждённости в ценности существования — просто из привычки. Тело поднималось и двигалось, потому что именно так было заведено много лет назад. И эта простая, почти животная привычка оказывалась сильнее всех высоких соображений, сильнее всех душевных бурь. Даже там, где душа давно замолчала и сдалась, привычка всё ещё продолжала шептать своё монотонное: «Вставай. Иди. Продолжай».
В этом обнаруживается её поистине страшная и вместе с тем великая сила. Привычка — это последняя пружина человеческого существования, которая продолжает работать даже тогда, когда всё остальное в человеке уже сломано. Она оказывается сильнее самой пылкой любви: потому что любовь имеет обыкновение вспыхивать ярким пламенем и затем угасать, а привычка остаётся и тлеет, как уголёк под пеплом. Она сильнее самого изощрённого разума: потому что разум способен убедить человека в чём угодно, может обосновать любой поступок и любое бездействие, но привычка действует без всяких обоснований и убеждений, просто потому что так заведено. Она сильнее даже счастья: потому что мы можем быть глубоко несчастными, можем страдать и мучиться, но при этом продолжать жить по старым, привычным законам, выполнять заученные движения, идти проторенными тропами.