Можно сказать, что привычка и есть наша подлинная судьба — не мифический рок звёзд и не таинственное решение богов, а именно то совершенно конкретное, что мы повторяли изо дня в день, из года в год, пока это постепенно не стало нами самими. Каждый наш жест, каждое произнесённое слово, каждый маленький выбор в пользу того или другого — всё это медленно, почти незаметно складывается в определённую жизненную траекторию, которая с течением времени становится всё более предсказуемой и, наконец, почти неизбежной. Мы привыкли идти именно этим путём — и это означает, что этот путь и есть наш подлинный путь, независимо от того, нравится он нам или нет.
А когда мы всё же решаемся изменить этот путь, когда собираем всю свою волю в кулак и пытаемся свернуть с наезженной колеи, мы совершаем не просто житейское усилие — мы совершаем настоящее насилие над самими собой. Ломка глубоко укоренившейся привычки напоминает экзистенциальное самоубийство: человек может действительно отказаться от старых поведенческих паттернов, может заставить себя действовать по-новому, но ценой этого героического отказа неизбежно становится символическая смерть прежнего «я» и мучительное рождение совершенно другого человека, которому всё прошлое кажется чужим и непонятным. Это рождение всегда сопровождается острой болью: потому что старое «я» умирает медленно и неохотно, а новое «я» ещё слишком слабо и неуверенно, чтобы чувствовать себя дома в собственном теле.
Так и оказывается, что вся наша жизнь от начала до конца — это непрекращающаяся битва между привычкой и мечтой, между силой инерции и порывом к прорыву, между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Но в этой битве чаще побеждает не блестящая мечта, не пламенная свобода, не возвышенная любовь, а именно привычка. Она побеждает не потому, что она сильнее в смысле яркости или интенсивности — наоборот, она гораздо тише всех остальных сил, гораздо скромнее, почти незаметна в повседневной суете. Но именно она обладает одним решающим преимуществом: она умеет ждать. Она не торопится, не суетится, не требует немедленных результатов. Она просто продолжает делать своё дело день за днём, час за часом, и в конце концов именно она доживает до самого конца, когда все прочие силы уже истощились и сдались.
Мечта может загореться ослепительно ярким светом, может на время заполнить всё сознание, вытеснить все прочие соображения, но мечта имеет свойство выгорать, исчерпывать сама себя в собственной интенсивности. Любовь способна перевернуть всю жизнь, заставить человека забыть обо всём на свете, но любовь тоже не вечна — она либо превращается в привычку, либо умирает от собственной силы. Даже воля к свободе, даже жажда перемен рано или поздно устаёт от постоянного напряжения и начинает искать покоя. И только привычка никогда не устаёт, потому что она не требует от человека сознательных усилий. Она питается не энергией воли, а инерцией повторения.
И тогда обнаруживается горькая, почти издевательская ирония всего нашего существования: мы страстно жаждем быть свободными, мечтаем вырваться из-под власти обстоятельств, стремимся жить по собственной воле, а не по чужой указке, но наша свобода в конечном счёте чаще всего сводится лишь к возможности выбирать новые цепи взамен старых, новые ритуалы взамен прежних, новые привычки взамен отживших. Мы думаем, что освобождаемся, а на самом деле просто пересаживаемся из одной клетки в другую, из одной колеи в соседнюю. И эта новая колея поначалу кажется нам проявлением нашей свободной воли, но очень скоро она тоже становится такой же глубокой и такой же принудительной, как прежняя.
Человек, который в порыве решимости бросает курить, через некоторое время обнаруживает, что у него выработалась новая привычка — жевать жвачку или грызть семечки. Человек, который кардинально меняет образ жизни, переезжает в другой город, находит новую работу, очень скоро замечает, что начинает воспроизводить в новых условиях те же самые поведенческие схемы, те же способы реагирования на стресс, те же способы общения с людьми. Мы меняем декорации, но спектакль остаётся тем же самым.
А когда приходит конец, когда человеческая жизнь приближается к своему естественному завершению, когда все великие планы остаются позади, когда все страсти перегорели, когда все идеи потеряли свою убедительность, в изношенном теле продолжает работать только одна программа — самая древняя, самая простая, самая упрямая: привычка дышать, пока это ещё физически возможно. Даже умирающий человек, который уже не узнаёт близких, не помнит собственного имени, не понимает, где находится, всё ещё дышит по привычке, всё ещё цепляется за жизнь не силой разума или воли, а простой инерцией биологического процесса, который когда-то, очень давно, стал привычным и автоматическим.