…Марат слушал его, смотрел на него, смотрел на Катьку, старательно держа на лице все более натужную улыбочку… До тех пор, пока не понял, что больше не может, что либо они сейчас же пошлют этого молодца и пойдут к себе, и запрутся, и Марат, притянув ее, обхватив, прижавшись, уткнувшись лицом ей в волосы… — что? Что он будет делать?.. В чем признаваться?.. Он не знал, он об этом не думал, он только чувствовал, что должен остаться с ней вдвоем, немедленно — иначе он точно что-нибудь вытворит…
Катька, однако, ни малейшего намерения сворачивать посиделки не выказывала, более того, слушала молодца с видимым увлечением — очень может быть, что и вполне искренним, не наигранным. Причем Марату было ясно: на просьбу пойти с ним «домой» в ответ он получит, в сопровождении беспечной улыбки, предложение идти одному, «а мы еще посидим…». И тогда он таки вытворил — перебил Ваню и позвал в номер всех, посулив выпивку.
Катька глянула на него с любопытством; Ваня охотно согласился. Он и от вискаря не подумал отказываться. Марат помыл для него Катюхин стакан из ванной (сама Матвевна, вообще не очень жалующая крепкое, Джонни Ходока решительно отвергла), расплескал по хорошей дозе, потом, не теряя времени, по следующей…
Чего я добиваюсь? — мельком подумал он, замечая уже за реальностью приятно-опасную, податливую увертливость водяного матраса — и мгновенно, с пугающей легкостью сам себе ответил: безответственности. В какой-то мере он ее уже, несомненно, ощущал, поэтому бесцеремонно, ни на кого не глянув, налил себе последнее остававшееся в бутылке.
3
…Мокрый серый бетон летного поля с валками грязного снега, рыхлые шматы, шумно обваливающиеся с крыши терминала, отрывистая ледяная капель… «Тушка» туго, но целеустремленно ползет, выруливает на ВПП и замирает вместе с тобой… Этот момент Марат обожал с детства, с ежелетних полетов к одесским родичам: несколько секунд неустойчивого равновесия между здесь и не здесь, настоящим и будущим… Все! Резкая смена тона движков, дрожь всего самолетного существа, словно от предельного напряжения, и ты словно напрягаешься сам, и словно тебя самого подхватывает под брюхо упругая волна… И бурые деревья голого перелеска почти мгновенно становятся короткой щетиной на грязно-снежной плоскости, быстро удаляющейся, кренящейся на бок, пропадающей в сероватом дыму, которого все больше, больше, кроме которого нет уже ничего… И вдруг ты выныриваешь в какое-то совершенно иное пространство: тут оказывается, что солнце есть, что его полно, что небо на самом деле — сочно-голубое, темнеющее в высоту до насыщенно-синего, и на этом фоне распластаны отдельные плоские облака с пропитанной светом каймой… И сколь бы обманчивым (ты это прекрасно понимаешь) ни было внезапное чувство освобождения, ты на какие-то мгновения поддаешься ему и какие-то мгновения вроде даже веришь, что выход существует…
Марат очнулся спозаранку, свет уже продавливался из-под штор, слишком, впрочем, плотных, чтобы определить время даже приблизительно. Включившись со щелчком, громко зарычал холодильник. Катька дрыхла бесшумно и неподвижно, свернувшись и отвернувшись, натянув простыню на острое плечо. Лежа навзничь, Марат прислушивался к гулким толчкам сердца, морщился от характерного сохлого, заскорузлого ощущения во рту, в горле, в мозгах.
…Выход, — нехотя, с отвращением, переходящим в отчаянье, подумал он, пропуская между пальцев расползающийся полусон-полувоспоминание, — какой тут может быть выход?.. От себя не сбежишь… (Мигание багровых глаз, настырный звон…) Он осторожно крутанулся в кровати и медленно спустил ступни на шершавый коврик.
Можно, конечно, притворяться. Изображать из себя нормального человека… Даже почти эталон нормальности. Воплощение, блин, надежности и здравомыслия… Марат ступил на холодную плитку, присел перед маленьким холодильником, вытащил квадратного сечения ребристую литруху минералки. Можно, да… Но только до определенных пор. Причем до каких именно, ты ведь сам не будешь знать…
Ненадолго он словно бы выпал из себя, а когда вернулся, обнаружил, что сидит на краю кровати и не отрываясь смотрит на Катькин затылок. На рассыпанные по наволочке темные волосы, на выпирающую маленькую лопатку. Вот, — мягко ударило в живот. Вот что хуже всего. Страшнее всего…