«…Тут является менеджер, — продолжал Пауль про фитнес-клуб, — такая шабалда, в платье в блестках, с блестящими волосами, с блестящими ногтями длинней пальцев и первым делом рассказывает (чтоб мы, блин, понимали, кто ваще перед нами), что лучшая ее подруга — солистка группы „Блестящие“!.. Не помню, что пошел за разговор, но между прочим она поинтересовалась, на чем мы приехали. На метро, говорим. И вдруг я вижу, как она теряется, бледнеет даже под загаром искусственным. Плохо ей, думаю, что ли? Как, переспрашивает, на… метро?.. — Ну так пробки, все стоит, подземкой быстрей и удобней. — Да?.. — мямлит, явно потрясенная. И признается, смущаясь, что ей тоже один раз (один раз!) довелось спуститься в метро. Куда-то там страшно опаздывала, пробки, опять же, — ну и решилась. Так для нее, бедной, это было впечатление на всю оставшуюся жизнь…»
Ира смотрела на излагавшего все это Марата с выражением тупым и неприязненным, чуя, видимо, в истории какой-то подвох, но не понимая его сути. Вано же скалился откровенно глумливо, да и его собственная утрированная предупредительность по отношению к этой курице постоянно балансировала на грани прямого издевательства.
Марат с Катькой наткнулись на них на пляже. Место вообще скучное, тем более когда валяешься там неделю. Да и Иваныч, похоже, не прочь был пообщаться с кем-то осмысленно (от девочки Иры в этом плане проку было немного). Так что следующие несколько дней они коптились на лежаках и просаливались в воде вчетвером, перед ужином засиживаясь у Марата с Катькой на терраске. Пиво в руке, в голове и теле ленивая пустота. Слегка дымчатый закат бросает розовый отсвет на бледное небо, на легкие перистые облака, делает словно бы полупрозрачными остроугольные горы справа, зато пологая длинная гора ближе к морю, за которую, как в карман, убирают солнце, непроницаемо темна. Шелковая поверхность за рядом высоких тонких пальм маслится густо-синим, некоторое время еще держась, но скоро все равно сливаясь с небом. Пропадающий в спешных сумерках город (даже не город, а скопище отелей) затопляют огни: разноцветные, разнокалиберные, неподвижные и бегущие…
Обычно солировал, конечно, Вано — совершенно, похоже, неиссякаемый источник баек из практики своей и своих корешей из десятка стран: от латвийского парламентария, чуть не угодившего под суд за то, что прямо на трибуне вытер потную с бодуна рожу государственным знаменем, до московского отшельника-мизантропа с абсолютной памятью.
Часами, но так, что впрямь заслушаешься, он мог рассказывать про все это, про сами страны, про тот же хотя бы Египет, которого больше никто из присутствующих, по сути, не видел и который Иваныч, разумеется, объездил весь. Про каирские «фавелы»: многокилометровые пространства двух-трехэтажных трущоб, одинаковых буро-кирпичных кубиков с железобетонными каркасами, топырящими вверх, как кривоватые антенны, арматурные прутья — для следующего поколения семьи надстраивается очередной этаж, и дома растут, как коралловые рифы… Про овечьи отарки, конвоируемые иссохшими бородачами в чалмах и галабиях, ночью на замусоренном асфальте среди небоскребов… Про страну, где основной легковой автомобиль — «Жигули» старых моделей, причем больше всего вообще «копеек»: ничего подобного ни в какой российской дыре десять лет как не увидишь… Про закаты на Ниле: черные венчики пальм на их плавильном фоне, румяные отблески в мелкой сглаженной волне, до которой дотягиваешься, перегнувшись через бортик длинной остроносой моторки, косые треугольники яхтенных парусов, стоящие и лежащие на берегу верблюды и дети, белые цапли по колено в воде и хищники, ходящие кругами…