- Роль Судьбы - не победный венок и не медаль, которыми одаривают героев или отличившихся на поприще духовного труда. Мы не миряне, а духовенство, и измеряем достойных иной линейкой, - холодно ответил Благовестный, которому отнюдь не льстило, что его слова постоянно встречают сопротивление.
- Ильделиндис молода, ее разум не крепок, а познания скудны, сможет ли она истолковать знаки, ниспосланные Первозданным? - Первый из Двенадцати прекрасно видел, как лицо его божества превратилось в гипсовую маску, а глаза даже в сумраке сияли как снег в солнечный день.
- Более того, я хочу забрать ее из храма Нисэ и оставить в Обители, где она росла бы в моих Покоях, - как ни в чем не бывало сказал Благой, поглаживая подошедшего кота.
- Ясно, - спокойно ответил Савл, неотрывно глядя, как животное трется о белые руки, - воплощенному разуму Милосердного доступно намного больше, чем его простым служителям. Как объявить вашу волю? И какой сан возьмет Ильделиндис, придя в ваш Дом?
- Она послушница, а значит пусть остается таковой, пока не изъявит желания принять тот сан, который бы хотела получить.
Савл помолчал.
- Мы не можем так поступить. Достоинства Ильделиндис, несомненно, всем известны, Благословенная Нисэ отличает девушку, но она не отпустит ее, во всяком случае без уважительной причины.
- Даже слово Господне на нее не окажет влияния?
- Слово Господне еще даже не прозвучало, - терпению Савла, казалось, не было предела.
- Ильделиндис нужна Богу, нынешнему и будущему. Пусть она будет oeta aeispa ys adon - Пресвятое Сердце Господне.
Савл даже не попытался скрыть удивление.
- Ваши решения в последние годы все больше загадочны и пугающи. И почти со всеми я не согласен. Ильделиндис не годится ни на роль Судьбы, ни на название Пресвятого Сердца.
- Она прибудет на осенние празднества, тогда я открою свою волю. Савл, тебя должен беспокоить порядок в Ордене, меня же - порядок в собственной душе и в Душе Бога.
- Вы и есть Орден.
Молчание повисло тяжелым грузом, давящим напоминанием, которое снова селилось тягостным ощущением в душе Возлюбленного Бога. Это было мрачное чувство, как древний камень, из которого строили курганы над мертвым безумием. Которое к несчастью могло ожить. Это напоминало о сущности Первосвященника, неясной ему самому, но в тоже время только ему и понятную.
- Пришло письмо от Иоэля, - сказал Савл, когда привычная Луна сменилась другой, знаменуя, что ночь торопится уйти, - пишет, что ныне пребывает в землях, сплошь заросших лавандой и вдоволь пропахших выпечкой.
- Иоэль сбежал из Обители, теперь пишет письма, старательно подсказывая свое место расположения. Даже годовалое дитя уразумеет, что сейчас он в Южноморье. Последовательность Иоэля достойна стать притчей.
- Боится, что вернем его силой, - хмыкнул один из Двенадцати, - вы возлагали на него слишком большие надежды.
- Стоит ли меня винить? Иоэль для меня как родное дитя, столь он похож на меня, еще до того, как я принял венец из мирта и роз. Мне хотелось видеть его таким же величавым, как и себя. Но его побег, не думай, Савл, что он ранил меня или разочаровал - это то, что я сделал бы сам. Он таков, каков и я, и таков, каким я хочу его видеть.
Стоило отпраздновать Медовицы, как хлынул дождь. Он беспокойно стучал в окна и витражи, как будто тревожно предупреждал о чем-то. Обитель разом опустела, и жители ее попрятались кто куда. Серость и тишина, прерываемая ливнем, повисли над Сердцем Ордена.
Широкий альков одной из множества комнат Храма освещался лишь огромным витражом во всю стену; в солнечный день альков превратился бы в причудливую фантазию, раскрашенную и расчерченную множеством красок, сейчас же свет едва струился, и вместо солнечных лучей внизу клубились потемки. Зеленые, красные, голубые, фиолетовые стеклышки в искусных руках из разноцветного хаоса превратились в изысканную работу, с множеством тончайших переходов и прекрасно преданным трагизмом, похожую на божественное откровение. Тысячи кусочков складывались в короткую, но трагичную историю Явленного из Ландерна - Landwean, единственного из всех, кто добровольно отрекся от своей сути ради любви, которая принесла гибель не только ему, но и его подвижникам, которых ныне называли Святыми. Это был единственный пример вопиющего эгоизма, который можно было обнаружить в вероучении о Милосердном. И самый человечный.
Большинство историй о Явленных больше служили моральными назиданиями и чудесными откровениями, нежели рассказами о взаимоотношении божественного и человеческого. Явленный из Ландерна был удивительным исключением, ведь все его благочестие едва ли не исчезло под впечатлением от мирского. Принцесса удивлялась, почему его не предали забвению или не изменили историю и не подали ее в более выгодном свете, но ей поясняли, что забывать его ни в коем случае нельзя, он будет служить назиданием всем, кто решил посвятить себя Милосердному, и всякому, кто придет в Храм*.
Сложенный из светлого стекла Явленный, окруженный сиянием, грустно смотрел вниз, на Принцессу. Чуть ниже него Святые подвергались пыткам, но взгляд их был обращен лишь на своего Возлюбленного, которого скоро сбросят с самой высокой башни города.
Принцессе до его взглядов дела не было, под витражом стояла алтарная часть - миниатюрный город и фигурное представление Святострастей. Каждый месяц представление менялось, разыгрывая ту или иную сценку; нынешняя Луна ставила сцену Предупреждения, где один из Святых сообщал Явленному о готовящемся нападении, но он не поверил, что привело к трагическому концу. Фигурки были вырезаны из дерева, да так искусно и тонко, что вызывали восхищенные вздохи. Ни одно одеяние, ни один лик, ни одно чувство не повторялись, и все тридцать фигурок, выкрашенных в насыщенные цвета, были легко различимы между собой. Принцессе они очень нравились; бывало она приходила сюда или к другим алтарям, садилась и любовалась фигурками часами, изучая их лики, деревянные кружева, складки, головные уборы. Трогать их, конечно, ей запрещали, но теперь ли ей страшиться? И Принцесса бесцеремонно нарушила сакральное представление - грубо схватила фигурки, подчиняя их своей глупой игре.
Трагичная история, в свое время потрясшая весь мир и навсегда лёгшая мрачной тенью на Ландерн, в руках дикарки и безбожницы превратилась в бессмысленный рассказ, сшитый из сказок и мифов, услышанных темным вечером или на берегах далеких стран. Элисайа - возлюбленная Явленного, имя которой уже никогда не дадут детям, горькая судьба которой стала черно-белым смешением - ее оплакивают, ее проклинают; и теперь она, затянутая в багровое покрывало, должна была отыгрывать роль безымянной Королевы из далекой страны, где дворцы построены из чистого золота и драгоценных камней, где великолепные повозки тащат мулы в цветочных гирляндах, а одежды ослепляют богатством и искусностью. Landwean в коричневых одеждах и с нимбом на голове удостоился чести Разбойника, который чинил препятствия Ночному Охотнику и его другу в диких и туманных лесах Иолии, которых играли двое из святомучеников, погибших, защищая своего Бога. Иуне - праведница и ближайшая сподвижница Явленного, названная amoneth - сопрестольницей - вдруг оказалась Ведьмой с Морского Дола, похищающей невинных дев.
Принцесса в задумчивости поковыряла золотую краску нимба Явленного. В другой день ей бы здорово влетело за подобную выходку, и она бы поостереглась трогать фигурки, но сейчас-то ей было все равно. Терять было нечего. Ей хотелось разозлить всех вокруг, чтобы, наконец, разозлиться самой как следует. Принцессе казалось, что именно в гневе и озлобленности есть выход. Более того, разрушительные инстинкты призывали ее крушить все вокруг, так ей хотелось, чтобы Первосвященник проклял день, когда встретил ее в осеннем лесу.