Она свободно выскользнула из пальцев Алана и тяжело опустилась на матрас. Лидер отбросил в сторону пышное одеяло и устроился в противоположном конце кровати, оперевшись о деревянные перегородки между двумя столбиками.
- Расскажи что-нибудь. - Потребовал он.
- Э...э... Что? - спросил шепотом Айзек, явно немного ошарашенный.
- Про семью, к примеру. Что угодно. - Алан подтянул к груди одно колено и обхватил его руками.
Айзек мусолил рукава рубашки, которая продолжала соскальзывать с его плеч, бросил мимолётный взгляд в сторону окна, где находились ещё две кровати, потупился.
... Стены старые, обои облезлые, особенно возле плинтуса. Отец пообещал, что купит и поклеит новые с широкой голубой и иссиня-чёрной вертикальной полоской. Линолеум хлипкий, местами протёртый, отец говорил, мол, у него есть друг, который постелит новый, приятно скользящий под ногами. И Айзек ждал. Мебель, тоже оставляла желать лучшего. Подаренная дальними родственниками, она отчаянно взывала к мусорке. Когда, древний громоздкий шкаф, в котором, как думал Айзек живут призраки, треснул, отец бросил мимолётное:
"Я куплю новый, отстань!"
В дальней разбитой тумбе в детской, хранилась мамина резная шкатулка. Все думали, что там лежат мамины пластиковые украшения и стеклянные камушки, забавно переливающиеся на свету. Но Айзек знал, мама на ушко прошептала, что если вдруг случится плохое, он должен взять от туда деньги и купить самое необходимое. Папе, конечно, рассказывать об этом нельзя! Мама любила делиться секретами, лишь со старшим сыном. Лишь с Айзеком.
Чётко помнил он худую мамину фигуру, её скромные застиранные платья мышиного цвета, помнил её роскошные рыжие волосы, пахнущие сиренью, тепло её худых рук и глубокие серые глаза. Айзек во многом был похож на мать: оба миниатюрны, слабы здоровьем и покладисты характером. Они хорошо знали друг друга, понимали без слов, по движениям, взгляду. Оба настрадались, причём от одного и того же человека.
Нет, папа никогда не посмел бы поднять руку на маму. Говорил, что она его слабость и нуждался в её заботе. Он часто винил её во всех своих бедах, корил за старшего сына, или как он любил называть Айзека - "эта косматая девчонка". Мама смиренно молчала и не смела возразить.
Отец, постоянно работал, дома появлялся ранним утром или глубокой ночью. В это время он обычно прибывал в отвратительном расположении духа, ругался, смотрел телевизор, отчитывал детей. Единственной, кого отец любил искренне, и нежно была трёхлетняя Элизабет. Из четверых детей, именно ей доставались все ласки и объятия, рядом с ней он всегда улыбался, будто молодел. За проказы Элизабет никогда и никто не ругал, тем более не наказывал. В доме она занимала положение всеобщей любимицы, "солнышка", "лучика радости".
И Айзек ненавидел сестру. Всем своим десятилетним сердцем. Он часто болел, страдал от проблем с печенью и желудком. Каждый раз, когда мальчик лежал на кровати, мучаясь от болей или высокой температуры, он представлял, что было бы, если Элизабет не родилась, а лучше умерла. Эти мысли стали для него единственной отдушиной, счастьем, надеждой.
Вирус забрал малышку одной из первых. Она просто застыла в его объятиях, такая маленькая и хрупкая, с крупными чертами нежного личика, в платьице с белыми оборками.
Айзек ничего не почувствовал, когда первые комья земли упали на крышку полупустого гроба, с неприятным грохотом, разлетелись на мелкие частицы. Мама сжимала руку Айзека, тихо всхлипывала, утирала глаза белым носовым платком, не смела, проронить ни слова. Айзеку было до боли жалко её, не Элизабет, уж тем более не убитого горем отца, лишь маму, единственного близкого человека.
Помнится, спустя несколько дней после похорон, отец в одиночестве сидел в зале и смотрел футбол. Раскинувшись в стареньком кресле, трещащем по швам он сжимал в руке, горлышко, отколотое от бутылки дорогого пива. То и дело он звал Айзека составить ему компанию, на что сын отвечал отказом, занятый учёбой.
Отец вошёл в детскую стремительно, широким шагом в расстёгнутой рубашке и строгих прямых брюках, приказал всем кроме старшего сына выйти из комнаты. Отец ещё молодой, но невероятно суровый, всем своим видом соответствовал скверному характеру. Глубокие морщины на лбу, небольшие глаза и нависавшие над ними тяжёлые брови, крупный неаккуратный нос, широкие ссутуленные плечи. Он резким движением отодвинул стул вместе с Айзеком от письменного стола, схватил сына за запястье и срыву поставил на ноги.
Отец смеялся долго, со злостью, дёргал Айзека за рыжие, как у матери волосы. Веселили его нескладность фигуры, маленький рост, длинные худые конечности, узкие плечи. Отец схватил с полки массивную коробку с лекарствами.