На первом этаже, уже возле самого входа учеников разделили на мальчиков и девочек, направили в противоположные кабинеты. В течение пяти минут восьмиклассники толпились, жались по углам, нарывались на замечания со стороны работников медпункта. Потом из кабинета вышел врач весьма строгого вида, и даже девочки в другом конце коридора затихли. Врач разделил мужскую половину на группы по шесть человек, чтобы ребята не завалились на медпроверку дружной кучей. Скрылся за дверью. Ещё пять минут ожидания сопровождались гробовой тишиной, после чего Алан в числе первой группы зашёл в кабинет. На входе все по очереди разулись. Лидеру класса пришлось пропустить всех вперёд, дабы показать себя в лучшем свете. Он оперся на гладкую, словно лаковую стену, ловко подцепил ложечкой сначала один ботинок, давая ноге выскользнуть, затем второй. Стопы, сдавленные неподходящей по размеру обувью, отдавали болью и затекли. Алан с трудом сжал закаменевшие пальцы, чувствуя, как к ним приливает кровь.
Врач, что-то сосредоточенно заполнявший в небольшом белом планшете, сказал раздеваться по пояс и снимать ремни. Айзек откладывал это до последнего, переминался с ноги на ногу, пока на него не накричала медсестра. Только тогда парень влажными от пота пальцами расстегнул одиннадцать злосчастных пуговиц рубашки. Сдернул её с узких плеч, расстегнул широкий темно-синий ремень.
Айзек был чрезмерно худ; в глаза бросались его торчащие рёбра, россыпь веснушек на плечах и груди, тонкая ключица и пара родинок вдоль шеи. Но что привлекло внимание ещё больше, так это бинты, обмотанные вокруг бёдер и костей таза.
- Зачем это? - не удержался от вопроса Алан.
- Не важно, - нервно бросил Айзек, прежде чем медсестра повторно окликнула его...
Глава двенадцатая, в которой Она получает имя
В контрасте с мраком, белый цвет сперва показался ослепляющим, потом глаза постепенно привыкли к нему, а при появлении золотистого отсвета белый и вовсе успокаивал.
Тепло. Это Она ощутила особо чётко. Бывает ли иначе? Сознание отозвалось вялым согласием, когда Она обожглась о ледяной скелет кровати. Девушка с удивлением снова коснулась кончиками пальцев железных балок и по коже пробежали мурашки. Приятное, контрастное ощущение сопровождалось потоком новых слов, знакомых, но слишком мутных и непонятных. Холод, прохлада, ледяной, лёд, вода... Цепочка выстраивалась стремительно, и появлением нового слова ознаменовалось новыми вопросами.
... Как это бежать?...
Кровать стояла тык впритык к одной из четырёх белых стен. Такой однотонной, без изъянов, даже тени здесь не рушили картину, своей нелепой окраской. Потолок высокий. И, казалось, что стены чуть сужались, практически сливались с ним, образовывая ромбообразный купол, увенчанный парой глубоко посаженных лампочек. Белые простыни серели глубокими складками и виобразными изгибами по периметру пышного, и вместе с тем твёрдого матраса.
Пол гладкий, липкий и прохладный, чуть скользил под подошвой голых ног, когда Она неспешно спустила левую ногу с кровати, прислушалась к шуму за изящной округлой дверью с маленьким тонированным окошечком. Мелькнул силуэт, и Она от неожиданности дёрнулась, насупившись, уставилась на дверь. В её светло-голубых глазах с чуть сероватым оттенком мелькнуло нечеловеческое напряжение, необъяснимое, гонимое сознанием, оно впилось в него, сравнимое с инстинктом самосохранения. Её пальцы вцепились в матрас, напряглись их мышцы, вздулись сосуды. С испугом Она поднесла руки к лицу.
Кожа будто воспаленная, прозрачная и тонкая отливала голубизной.
Это легко, может, немного непривычно осознавать насколько просто сгибать, выпрямлять и снова сгибать пальцы. Округлые пухлые кисти, полные запястья, короткие фаланги, крупные, узловатые - такими были эти две "лопаты". Почему-то Она вспомнила именно это слово.
Снова мелькнула тень. Остановилась, напротив окошечка, помедлила, прежде чем тоже исчезнуть. Она спустила с кровати вторую ногу. Матрас отозвался негодующим скрипом, оседая под тяжестью её тела, смолк, когда она замерла. Тишина. На потолке еле слышно гудела лампочка, что-то сосредоточенно шептала своей напряжённой соседке.