- Стерва, - сорвалось с губ и растворилось поглощенное гулом толпы.
... Это не Мейлин! Не та, кого он знал!...
- Тупорылая стерва...
______________________________
Мей не умела жить для себя. Положить весь мир к чьим-то ногам - это имело смысл, это помогало двигаться дальше.
Ей казалось, что она умерла ещё тогда, когда сидела, скрючившись на полу родительской спальни, и прижимала к груди бездыханное тело матери. Плакала. Кричала.
...Или что там ещё выражают глубину и величину страданий?... Мама погибала так, как увядают к осени цветы - быстро, безболезненно, в определённой степени даже красиво и величественно. Её ноги подкосились в ту злосчастную среду, спустя три дня после заражения. Она распласталась на новом ворсистом ковре, бледная, безликая, на удивление холодная, но всё ещё живая.
Врачи не помогут. Вирус - приговор, он не знал ни правил, ни исключений.
Джейкоб - сожитель матери, которого она просила ласково называть "папочка", в спешке покинул квартиру, зажав в зубах истлевающую сигарету, закрыл дверь на все три замка. Тишина.
Мейлин никогда не задумывалась о собственной смерти. Лишь в тот момент, когда Хейден в пятый раз замахнулась, чтобы нанести очередной удар, тем роковым стулом, в голове мелькнула ослепляющая мысль. С недоумением рассматривала ссадины на руках и костяшках пальцев, чернеющие синяки вдоль линии бёдер, алеющий след на лбу, скрываемый пышной чёлкой. Запоздалое ощущение ужаса парализовало. Смерть смеялась, стоя в зеркальной трещине, глухо, протяжно, медленно растягивалась впадина её беззубого рта. Ей вторили Бетти и Бриана. Но разве, они не остались позади? Не исчезли во мгле воспоминаний? Прошлое гнилыми когтями впивалось в позвоночник, раздирало сознание, не желая покидать бренный мир.
___________________
Этот день слишком затянулся. С раннего утра вплоть до позднего вечера - одна бумажная волокита, скопившаяся за всю рабочую неделю. Не продохнуть. Уже во время обеденного перерыва Леон чувствовал себя разбитым, вяло перебирал страницы дешёвого карманного романа, которые кипами поставляли в местную библиотеку. Вкус еды практически отсутствовал, а ощущение сытости навещало не чаще раза в месяц. Леон сглатывал, не жуя, перемолотые в кашу продукты, боролся с сонливостью и риском уснуть с вилкой во рту.
Вторая половина дня тоже не радовала. Многочисленные папки, документы, гудение принтера, листы, не желающие помещаться в файл, расплывающийся перед глазами экран ноутбука. Потом пара клиентов, пустые диалоги, невнятная речь и такие же доводы. Перерыв на кофе - три чашки подряд, залпом, не обращая внимания на жжение в горле и покалывающую от кипятка челюсть. Ни жданно ни гаданно дал о себе знать брошенный на пол пути прошломесячный отчёт. Ещё пара часов работы и глаза отозвались ноющей болью, покрылись сетью алых жилок. Окончательно слиплись отяжелевшие веки. Леон откинулся на спинку кресла и на ощупь достал из глубины выдвижного ящика раствор для линз. Живящая влага крупными каплями упала на поверхность глазного яблока, омывая радужку холодящей свежесть. Леон закрыл глаза, устало запрокинул голову и пару минут сидел в таком положении, пока боль не сошла на нет.
7:00 - рабочий день подошёл к концу, оставив после себя неприятный осадок: смесь опустошённости и полного изнеможения. Руки сами собой потянулись к бордовой папке с нашивкой "ЦНР", белый халат обмяк на вешалке в шкафу, а ноутбук померк на пятнадцати процентах зарядки. Ключ легко повернулся в замочной скважине, как вдруг Леон почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернулся, убирая связку во внутренний карман пиджака и замер с нескрываемым шоком на лице.
Свет неравномерно распределялся по тусклым стенам, множил раскидистые тени и их сереющие отростки. Сквозь них проступал чёткий, объёмный силуэт - высокая девушка с короткими темными волосами, заостренные пряди которых обрамляли лицо, бледной фарфоровой кожей и насыщенными фиолетовыми синяками вдоль контура глаз. Та самая незнакомка, которую Леон видел неделю назад, стояла, скрываемая сумраком коридора. Она тряслась, толи от холода толи от страха, её худые руки тонули в складах пышной бордовой юбки, а дрожащие колени по-прежнему изрезали парочка розовеющих ссадин.