Я подошёл к хлебу, взял один каравай и вернулся в свой угол. Сел и начал есть. Медленно, не отводя взгляда от тех, кто ещё стоял на ногах. Они не решились подойти.
В смотровое окошко двери заглянул надзиратель. Его глаза за маской хищно блеснули.
— Номер Сорок Седьмой, — пробормотал он себе под нос. — Интересно.
Ночью в казарме было тихо. Тишина была тяжёлой, наполненной сдавленным плачем и хрипом раненых. Я лежал на голом камне, сжав в руке острый обломок доски, который подобрал днём. Я не спал. Я слушал темноту.
Я знал, что это только начало. Каждый день здесь будет отбор, и выживет только тот, кто станет холоднее камня, на котором мы спим. Я уже был таким. Смерть лишь вернула меня туда, где я когда-то начинал. Но на этот раз у меня был опыт. И ненависть, чистая и острая, как лёд.
Утро начиналось с пронзительного рёва рога. Звук был грубым, животным, он безжалостно вырывал из беспокойного сна и заставлял кровь стынуть в жилах. В казарму врывались надзиратели, опрокидывая на спящих вёдра с ледяной водой. Тела дёргались в судорогах, остатки тепла смывало шокирующим холодом.
— Подъём, отродья! На плац!
Нас гнали наружу пинками и ударами рукоятей плетей. Босые ноги ступали по холодному камню двора, покрытому тонкой коркой льда, которая тут же таяла под нашими ступнями, превращаясь в ледяную жижу. Дыхание вырывалось из лёгких белыми облачками пара, смешиваясь с серым утренним туманом.
Начинался бег. Бесконечные круги по периметру плаца. Не было ни старта, ни финиша. Была лишь одна команда: «Бежать». Тот, кто падал от изнеможения, получал жестокий удар прутом. Если не вставал после второго — его утаскивали за ноги, оставляя на камнях тёмную влажную полосу. Никто из утащенных никогда не возвращался.
Я бежал. Я не тратил драгоценные силы на скорость, пытаясь вырваться вперёд. Вместо этого я нашёл свой ритм — ровный, почти механический, который позволял дышать размеренно и сохранять энергию. Вдох на три шага, выдох на три. Тело было слабым, лёгкие горели от морозного воздуха, но разум оставался холодным и ясным. Ритм — вот что позволяло выжить там, где грубая сила и отчаянная ярость быстро сгорали.
Рядом со мной, тяжело дыша, бежал мальчишка, на вид постарше. Он заметно хромал на правую ногу, но упрямо держался в строю, стиснув зубы до скрипа. Его лицо было бледным, почти серым, а на лбу выступил холодный пот.
— Не сдохну, — прохрипел он, скорее убеждая себя, чем обращаясь ко мне.
Я бросил на него короткий, оценивающий взгляд. В его глазах горел огонь. Не просто страх, а упрямая, злая ненависть. То самое пламя, которое когда-то полыхало и во мне, пока его не залили кровью и предательством.
Когда бег наконец закончился, на ногах осталась едва ли половина из тех, кто его начинал. Нас, выживших, тут же разбили на пары.
— Драться!
По иронии судьбы, меня поставили в пару с тем самым хромым мальчишкой.
— Номер Семьдесят Третий, — прорычал надзиратель, указывая на него. — Покажи, на что годишься.
Мальчишка, которого, как я теперь знал, звали Семьдесят Третьим, посмотрел на меня. В его взгляде не было страха, только мрачная решимость.
— Давай, — сказал он тихо, принимая неуклюжую боевую стойку.
Я не стал нападать первым. Я ждал. Семьдесят Третий, собрав остатки сил, ринулся вперёд, выбрасывая неловкий, но сильный удар. Я сделал лёгкий шаг в сторону, позволяя его кулаку рассечь пустоту. Моё движение было плавным, почти танцевальным. Я не ответил ударом. Я просто уклонился снова. И снова.
Семьдесят Третий злился, его атаки становились всё более яростными и хаотичными. Он быстро выдыхался, его движения теряли точность.
— Бей! — выкрикнул он, задыхаясь от ярости и усталости. — Чего ты ждёшь, трус?
Надзиратель, наблюдавший за нами со скучающим видом, нахмурился.
— Номер Сорок Седьмой, приказ был драться!
Тогда я атаковал. Один короткий, точный удар тыльной стороной ладони в солнечное сплетение. Он был несильным, но нанесённым в уязвимую точку. Семьдесят Третий согнулся пополам, хватая ртом воздух. Он не мог ни кричать, ни дышать, его тело сотрясала беззвучная судорога.
Я не стал его добивать. Я просто отошёл в сторону, принимая прежнюю нейтральную позу.
Надзиратель подошёл и с силой пнул Семьдесят Третьего в бок.
— Слабак. Десять ударов плетью. А ты, — он повернулся ко мне, его глаза за маской изучающе сузились, — в следующий раз я хочу видеть кровь. Ты меня понял?
Я молча кивнул.
Вечером в казарме было холоднее обычного. Семьдесят Третий лежал в углу, его спина была исполосована глубокими кровавыми рубцами. Он не стонал, только тяжело дышал, свернувшись в клубок.