Я мог бы просто обездвижить их. Раненых, но живых. Но в этот момент я понял. Свобода, которую он мне обещал — это ложь. Это будет лишь другая клетка, более просторная. Я всегда буду их цепным псом.
И тогда ярость, которую я так долго сдерживал, прорвала плотину.
Я не стал защищаться. Я атаковал.
Поток ци хлынул по моим венам, не тонким ручейком, а бурлящей рекой. Тело закричало от боли, но я проигнорировал это. Я двинулся вперёд, в самую гущу толпы.
Мои деревянные мечи превратились в размытые тени. Я не бил, чтобы ранить. Я бил, чтобы убивать. Хруст костей, рваные крики, брызги горячей крови. Я двигался среди них, как жнец на жатве.
Лэй был последним. Он стоял, парализованный ужасом, глядя на тела тех, кого он повёл за собой. В его глазах больше не было ненависти. Только чистое, животное отчаяние.
— Почему? — прошептал он, когда я остановился перед ним.
Я не ответил. Я поднял меч.
Когда всё было кончено, я стоял посреди кровавой бойни. Я тяжело дышал, моё тело сотрясала дрожь. Кровь текла не только из носа — она шла из глаз, из ушей. Я сжёг себя изнутри.
Человек в маске медленно аплодировал.
— Великолепно, — сказал он. — Ты сделал правильный выбор. Добро пожа...
Я не дал ему договорить.
Собрав последние силы, я метнул в него один из своих деревянных мечей. Я вложил в этот бросок всю оставшуюся ци. Меч летел, как стрела.
Он не ожидал этого. Он едва успел выставить руку, создавая перед собой щит из маны. Меч ударился о невидимую преграду и разлетелся на щепки. Но сила удара была такова, что человека в маске отбросило на несколько шагов назад.
— Жалкий щенок! — прорычал он, его голос впервые сорвался на ярость. — Ты пожалеешь об этом!
Из стен выскочили надзиратели. Они набросились на меня, избивая дубинками. Я не сопротивлялся. Сил больше не было. Последнее, что я помнил — это удар по голове и наступающая темнота.
Я очнулся в той же камере, с которой всё началось. В холоде и темноте. Моё тело было одной сплошной раной, но оно заживало. Медленно, но верно.
Прошла неделя. Мне бросали кусок хлеба и миску воды раз в день. Никто со мной не говорил. Я думал, они готовят для меня какую-то особо мучительную казнь.
Но казнь не наступила.
Вместо неё пришла война.
Однажды ночью стены лагеря содрогнулись от взрывов. Снаружи доносились крики, звон стали, боевые кличи. Лагерь атаковали.
Дверь моей камеры разлетелась в щепки. В проёме стоял солдат в сияющих стальных доспехах с гербом, которого я никогда не видел. Он посмотрел на меня, затем на тела в соседних камерах.
— Империя, — сказал он кому-то за своей спиной. — Нашли ещё одного выжившего. Совсем ребёнок.
Меня вывели наружу. Лагерь горел. Всюду лежали трупы — и рабов, и надзирателей. Солдаты в имперских доспехах методично зачищали территорию.
Один из офицеров подошёл ко мне. Он долго смотрел на меня, на мои шрамы, на пустоту в моих глазах.
— Ты единственный, кого мы нашли живым в этих подземельях, — сказал он. — Как тебя зовут, мальчик?
Я посмотрел на него. На горящие руины моей тюрьмы. На тела тех, кто держал меня в рабстве. В этом мире имён больше не было. Были только номера.
— Сорок седьмой, — ответил я. Голос был ровным, без эмоций.
Офицер нахмурился, но затем его лицо смягчилось, словно он понял трагедию, скрытую за этими двумя словами.
— Пойдёшь с нами, Сорок Седьмой. Империя найдёт применение такому, как ты.
Меня повели прочь от этого проклятого места. Я не оглядывался. Прошлое сгорело дотла. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгое время я чувствовал нечто похожее на надежду. Надежду на то, что однажды номер снова станет именем. Моим собственным.
Глава 4
Путь от горящих руин лагеря до сердца Империи занял несколько недель. Меня везли в закрытой повозке, как ценный, но опасный груз. Я не видел мира, который проплывал за стенами моей темницы, я только слышал его: ржание лошадей, крики торговцев на рынках, ровный гул марширующих солдат.
Кормили меня регулярно, раны обработали какими-то пахучими мазями, которые ускорили заживление. Империя заботилась о своём новом приобретении. Но кандалы с моих рук не сняли. Они лишь сменились с ржавых и грубых на гладкие, стальные, с выгравированным имперским гербом. Клетка стала удобнее, но осталась клеткой.
Каждую ночь в трясущейся повозке я продолжал свою практику. Я восстанавливал тело, разорванное последним боем. Потоки ци текли медленно, залечивая повреждённые сосуды. Яростный всплеск в лагере дорого мне обошёлся. Я был на грани самоуничтожения. Это был урок: сила без контроля — это путь в никуда.