— Кстати, о драме, — сказала Эмма, меняя тему, — ты уже видел эту девушку, Шайану?
— Нет. Она в следующей группе. Почему ты спросила?
— Не знаю. Просто так, наверное.
Но Кельвин на это не купился. Он знал, что Эмма потрясающий отборщик, и инстинкт никогда ее не подводил, и, если она решила спросить об одном из тысяч имен, которые пропустила через себя за долгие месяцы подготовительного периода, он хотел знать почему.
— Ну же, — настаивал он. — Почему ты спросила?
— Я просто не могу забыть ее, — тихо ответила Эмма. — В смысле, я забыла о ней, но она вроде как вернулась ко мне. Я помню ее заявку, фразу «Я — это я», то, как сильно она хотела участвовать.
— Они все очень сильно хотят участвовать.
— Да, ты прав, конечно, но эта девушка написала эти слова дважды. В своей заявке. Такого я никогда не видела.
— Эмма, ты видела, что они пишут кровью. Разве не ты говорила мне, что в прошлом году одна заявка была написана спермой?
— Я не думаю, что это была настоящая сперма. Скорее смесь муки с клеем, которая выглядит как сперма.
— Не важно, суть в том, что ты видела достаточно ненормальных.
— Конечно. И все равно я думаю, что Шайана относится к другой разновидности. Я помню ее отборочный день в Бирмингеме. Она была настолько отчаявшаяся. Настолько напряженная. Словно действительно, действительно хотела что-то доказать, доказать что-то себе.
— Эмма, именно таких я и люблю. Чем больше они верят, тем сильнее липнут, а «липучки» — отличный сюжет.
— И все равно, не подпускай к ней парикмахеров и гримеров, у них много ножниц. Какой сюжет ты для нее придумал? Ты ведь не доведешь ее до финала?
— Нет. Мы отсеем ее после «поп-школы». Обычное дело, подразним ее, чтобы росла, а потом скажем, что у нее ничего не вышло.
— Я думаю, ее нужно отсеять раньше. Ее нужно отсеять сейчас же.
— И именно поэтому я не собираюсь делать этого.
— Что ты хочешь сказать?
— Эмма, ты отлично делала свою работу. Если бы у тебя не было принципов и совести, ты была бы младшим партнером в «КЕЛоник»…
— Нет, спасибо.
— И если ты думаешь, что какая-то убогая девица до того накрутила себя, что мне следует ее избегать, это означает только одно: у нас появилась классическая «липучка», и я считаю своим долгом перед общественностью выдоить ее до последней капли.
— Кельвин, я говорю тебе, она слишком напряжена. У нее внутри слишком много всего происходит.
— Эмма, для меня не бывает слишком много всего. Мне это нравится, и тебе это известно. Не волнуйся, такие люди не пугают меня. Никогда не пугали. И никогда не будут. Слушай, мне пора идти. Мы ужасно отстаем. Эмма, я люблю тебя. Очень люблю.
— Возможно, я тоже люблю тебя. Пока.
Нажав на кнопку отбоя, Кельвин поднял глаза и понял, что за ним наблюдают. Это была Шайана. Он тут же узнал ее. Она забрела сюда из холла. Может, чтобы пройти в туалет или чтобы просто поглазеть.
— Эй, привет, — сказал Кельвин, оглядывая ее сверху донизу. — Я приду через минутку.
Ему она показалась довольно обычной. Слегка в стиле готов. Слишком много макияжа и совершенно неподходящий лифчик, потому что груди как таковой у нее не было. Просто очередное скучное ничтожество, из которого после монтажа получится несколько минут чего-то интересного. Кельвин не понял, почему Эмма так на ней зациклилась. Возможно, на этот раз инстинкт подвел ее?
Он делает это для детей
Принц вошел в зал для прослушиваний, оставив своих детективов за дверью. Кельвин не сообщил двум своим коллегам о решении ЕКВ попытать счастья на шоу «Номер один». Как всегда, он предпочитал притворству настоящую драму и искренние реакции, и ему было интересно увидеть, как прореагируют Берилл и Родни.
— Боже мой! — воскликнула Берилл. — Это великолепно! Вы выглядите совершенно как он!
— Невероятно, — согласился Родни. — А голос вы тоже можете подделать?
Принц, казалось, был несколько ошарашен таким приемом и, очевидно, не совсем понял, о чем они говорят. Поэтому он из вежливости не обратил на это внимания, как поступал обычно, встречаясь с любопытными незнакомцами, которые несли полную чушь.
— Привет! Как дела? Все хорошо? — поинтересовался он.
Берилл и Родни зааплодировали.
— Это великолепно, — воскликнула Берилл.
— Поразительно. А еще кого-нибудь показать можете? — спросил Родни, после чего последовало короткое и слегка неловкое молчание, потому что принц по-прежнему не понимал, о чем они говорят.
— Вы судьи? — наконец сказал он, пустив в ход накопленный за многие годы опыт ведения светской беседы. — Молодцы, я думаю, у вас ужасно сложная работа. Это трудно? Уверен, что трудно. Бедняги.