-Я не из Некоузского клина, я из Антинеля. Здесь случайно оказался, просто шёл в прошлом сентябре на север, но задержался в Фабричном квартале Аннаполиса… вот у него, – жест тонкой руки в сторону ничего не понимающего Диксона.
-Осенью дожди, без крова тяжело, – кивнула женщина. – Хотя я не верю в случайности. Раз оказался в клине, значит – не так всё просто. Сам понимаешь, Рыжик… Ты озяб? Будешь чай? Я погрею. Всё равно, пока солнце не сядет, идти опасно.
-Спасибо, но всё же… – Рыжик вздохнул и потёрся плечом о рукав Камилло, безмолвно прося поддержки и понимания. – Мы не можем ждать заката. У нас крайняя улица, судя по всему, во-он там за кладбищем, а там рядом стрелка на трамвайных путях, и ночью она ведёт в Центральный Некоуз. Нам надо успеть, пока с 18 на 67 маршрут не перевели. Собаки с Пустырей в этом случае всё-таки меньшее зло, согласитесь.
-Не в одних собаках дело, Рыжик, – женщина опустилась на кривую железную табуретку, противно скрежетнувшую ножками по керамической плитке на полу. – Из-за этой тёплой зимы границы между самим клином и ближними сопредельями размазались, и дорога в Кирпичное осталась открыта. Тут частенько чернявки шастают, даже к нам заходили. Ничего не спрашивали, просто молча перешарили все комнаты и ушли. Минут за двадцать до вас патруль на Северную ушёл, так что не будет ли самоубийством для тебя, Рыжик, идти сейчас через Пустыри?..
Рыжик вздрогнул и невольно попятился, впив пальцы в рукав Диксона. Женщина с печальной усмешкой опустила глаза, потом неожиданно глянула на Камилло.
-Оставайтесь лучше у нас на ночь, – обратилась она к Диксону приветливо. – В панельке, в сорок пятом доме, сейчас много пустых комнат, оттуда в Черёмушки в новостройки поуехали, кто всё-таки решился пойти на никельные заводы работать. У меня там подруга жила в комнате 66, сейчас она уехала, комната стоит пустая. Так что идите и ничего не бойтесь. Утром в рассвет смена с Северной на фабрику пойдёт. И вы с ними в толпе идите, так безопаснее. Ладушки?
-Как вас отблагодарить? – тихо и серьёзно спросил Рыжик, сжав руку Камилло. Женщина грустно улыбнулась ему в ответ:
-Ты тоже помоги тому, кто заблудится, Рыжик, неважно, кто он будет и откуда. Обещаешь? Спасибо. Ну же, идите. Прощайте…
-Такая добрая, – задумчиво проговорил Рыжик, когда они с Диксоном вышли из подъезда.
-Эмигрантка из Берёзников. Там… там произошла ужасная вещь. Затеянный над населением Берёзников эксперимент обернулся катастрофой, и сейчас посёлок мёртв. Не осталось никого: все, кто сумел выжить, убежали и пытаются забыть этот ужас… Камилло.
-Что? – они остановились на крыльце; ледяной ветер крутил возле их ног песок и мусор. Диксон заглянул Рыжику в лицо, бледное и измученное, с бескровной раной тонкого рта и усталыми чёрными глазами. – Что с тобой, Рыжик? – сердце Камилло сжалось, когда Рыжик отвёл взгляд и с горечью проговорил:
-Прости меня за то, что целых полгода я пользовался твоим гостеприимством и лгал тебе, что не понимаю, что происходит; и ничего не объяснял, заставляя тревожиться и переживать… Прости меня, Камилло, за бессонные ночи и вымотанные нервы, потому что я не в праве был впутывать тебя в клубок моей непонятной судьбы, не в праве был заставлять искать ответы, которые невозможно найти… Потому что я, Джель Норд, сбежал из Антинеля, и…
Рыжик осёкся на полуслове, и из его губ вырвался сдавленный стон страдания. Он прижал пальцы в чёрных перчатках к лицу, пряча от Диксона алую струйку крови, бегущую из носа и пропадающую под шарфом, пока боль выворачивала его наизнанку, а в голове звучал и звучал ненавистный голос из прошлого, голос командора войны Дьена Садерьера: «Где вы, Норд? Я не могу вас отыскать, где вы?..».
-Прости, Камилло, – ещё раз хрипло выдохнул Рыжик, закашлялся, и, обхватив себя руками, подломлено сел на бетонную ступеньку крыльца. Снял перчатку и рукой стёр кровь, запрокинув голову. Ветер с пустырей отвратительно пах вишнями и шоколадом.
-Тебе не за что просить прощения, – тихо сказал Камилло дрогнувшим голосом. – И знай, Рыжик, кем бы ты ни был, я… не прогоню тебя.
Он слабо и печально улыбнулся в ответ – совсем как садящееся в хмарь бледное солнце за пеленой рваных облаков. И ничего не ответил.
45/66
Вдвоём, в опускавшихся на землю пепельных сумерках, они шли по дороге с холма. Облака рваньём бродяжек, лохмотьями и клоками грязной ваты летели на запад, словно кто-то подметал замусоренную улицу небес огромной метлой. Камилло почти слышал старческое шарканье его подшитых войлоком валенок, сухое покашливание и недовольное бормотание, а холодный ветер пах махоркой и ветошью. Рыжик шёл молча, и в его глазах отражался последний угасающий свет – две прозрачные капли заката на дне тёмных зрачков.
Они шли так, погружённые в своё февральское молчание, около получаса, пока маячившая в отдалении панельная высотка не нависла над ними всей своей печальной обшарпанностью. То тут, то там на теле этого бетонного монстра загорались и гасли трепещущие, слабые жёлтые огоньки. Казалось, панелька переговаривается с кем-то этой зыбкой мозаикой света, передавая непонятные сигналы в иные миры или галактики…
Единственный подъезд удивил Камилло висевшим на стене у входа древним телефоном и наличием жестяной таблички с поэтажным списком комнат. Она почему-то напомнила ему таблицу Менделеева. В подъезде было пусто, тихо, страшно и темно, лишь где-то наверху горел странный, зеленоватый свет. Диксон подумал, что он похож на прокисший бульон, сваренный на страшной пупырчатой курице – и пахнет, причём, точно так же.
-Ты действительно думаешь, что мы сможем здесь заночевать? – тихо спросил Камилло, совершенно непроизвольно подёргивая носом. Рыжик молча кивнул и устремился вверх по лестнице, весьма благоразумно отвергнув саму идею попробовать прокатиться на лифте.
-Шестьдесят шестая комната, насколько я разумею нумерологию общежитий, должна быть на шестом этаже, – слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, бросил Рыжик через плечо, когда они с Камилло преодолели энное количество ступенек и вышли к источнику жиденького света – лампе, горевшей над дверью с вырванной с потрохами ручкой. А вернее – без ручки. – Хотел бы я знать, какой это этаж. Ты считал или витал в эмпиреях?
-Считал, это шестой, – Камилло, предусмотрительно не снимая перчатки, толкнул створку двери.
Оба шагнули в квадратный холл с открытой (в такой-то холод!) дверью на балкон, где на натянутой проволоке мокро хлопало постиранное бельё. Дрожащий свет тусклой галогеновой лампы не дотягивался до углов холла, и казалось, что кто-то стёр их ластиком. Камилло было холодно и неуютно в этом неустроенном, запущенном здании, столь разительно отличающемся от его маленькой, тёплой и аккуратной «полуторки». Что они ищут здесь – две неприкаянные тени, заблудившиеся в чьём-то страшном сне?..
-Я… – Рыжик неуверенно пересёк холл, подойдя к двери в блок, и почесал ногтём мизинца левую бровь, – у меня очень странное ощущение, Камилло. Словно всё идёт, как надо: но кому надо и куда идёт? Здесь похоже на тот дождливый вечер в Льчевске, в старом переулке с липами, только финал будет другой. Хотя, Камилло, зачем я тебе это говорю, ты же не знаешь про переулок Каховского… Ладно, Диксон, не куксись, для нас это всего лишь на одну ночь, а здесь ведь люди годами живут. Как-то… не знаю, как.
Рыжик несколько раз кивнул каким-то своим мыслям, поманил Диксона за собой, и они, пройдя метров тридцать по столь же тускло освещённому коридору, остановились у облезлой двери, на которой зелёным портняжным мелком были написаны цифры 66.
Легонько толкнув дверь кончиками пальцев – она была не заперта – Рыжик через плечо глянул на Камилло и чуть улыбнулся.
-Считай, что мы дома, – сказал он, зажигая в комнате свет.
На самом деле, комнат было как бы две: вначале располагалась какая-то странная каморка с умывальником, стулом и прибитой на стену вешалкой, где-то метров шесть, а потом уже – большое помещение на два окна, невероятно тесно уставленное мебелью. Как ни странно, внутри было довольно чисто и даже уютно, несмотря на зачем-то поставленный поперёк комнаты огромный гардероб и коллекцию разбитых цветочных горшков в углу. Рыжик зевнул, стягивая пальто и разматывая шарф, и обратился к пытавшемуся задвинуть выцветшие шторы Камилло: