-Остальные чистые, – отрапортовалась Кармелли, и боязливо подвигала носком туфельки распростёртую на полу синюю папку. Наморщила загорелый носик, принесла со своего стола линейку и ею принялась переворачивать страницы в надежде отыскать неиспорченные листы. Я безмолвно возвышался у окна, сожалея, что в те далёкие времена не имел привычки вести дневник. Да и сейчас, собственно, не имею.
В стекле призрачно и зыбко отражалось моё лицо с появившимися лишь в последний месяц морщинками в уголках глаз. Чтобы не подпадать под власть отражения, я принялся изучать лабиринт крыш и стен, открывавшийся мне с десятого этажа. Внизу мокли муравьиные тропки, проложенные от крыльца к крыльцу, а наверху, под пеленой лохматых серых туч, светились разноцветные окна в сплетениях сосновых веток.
«Интересно, – подумалось мне, – какой гений не с той буквы «гэ» надумал строить жилой корпус из панельных плит? Мало того, что там комнаты вышли не пришей, не пристебай, так ещё выпадает из общего кирпичного архитектурного ансамбля Антинеля. А ведь я там внутри и не был ни разу!». Я честно запустил руки по локоть в помойку собственной захламленной памяти, весьма неинтеллигентно таращась за окно, и попытался откопать воспоминания об этом корпусе. У меня никогда не было знакомых среди химиков, а поскольку общежитие стояло на самой стабильной зоне территории с индексом минус пять Герц, работы там для нулевого отдела не имелось. И лишь однажды ночью мне довелось ожидать кого-то в их холле. Как сейчас помню, было очень холодно, дыхание белым облачком зависало в волглом воздухе, а свет галогенок не мог разогнать копошившиеся по углам тени. Убийственно пахло куревом – а я в очередной раз бросал! Грязные окна холла казались чёрными провалами в небытие, синие стены нагоняли тоску, а тут ещё этот пробирающий до костей стылый холод…
Кого я там ждал? Почему именно ночью, в глухой час между тремя и четырьмя? Не помню. Из памяти выплывает только этот мгновенный снимок, вспышка сознания: я в одиночестве жду кого-то в пустом холле. Холодно. Ночь.
-Сао, смотрите! – оживлённо позвала меня Кармелли. Пока я занимался погружением в себя без акваланга, девушка долистала папку до конца, и сейчас нетерпеливо шлёпала линейкой по чудом сохранившемуся листочку в клетку, подколотому к одной из схем. Стараясь не вляпаться в чёрную жижу, я вытащил бумажку из папки и расправил на подоконнике. Кармелли тут же засунула кудрявую голову мне подмышку и засопела от едва сдерживаемого любопытства.
На листке был от руки карандашом сделан набросок, судя по всему, подъезда малосемейки на манер дома-«корабля», уродливого детища архитектуры северной и приморской полосы. Мой наставник, умнейший профессор Тейяр де Шарден, говоря об этом выродке конструктивизма, неизменно отделял в слове «корабля» последний слог выразительной запятой. В ближайших окрестностях Антинеля такого сроду не строили, и было непонятно, каким ветром занесло в документацию этот обрывок. Кармелли неожиданно заявила:
-Смотрите, тут было что-то написано сверху на этом листе, писали с сильным нажимом, и оно сюда пропечаталось! Ну-ка!
Развив бешеную активность, Кармелли в мгновение ока слетала в архитектурку за мощной лупой, и мы склонились над бумагой, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Я сумел разобрать надпись первым:
-«Я хочу, чтобы здание выглядело именно так! Подпись, дата – 17.02.97. P.S. Внимание, при заливке фундамента ни в коем случае не используйте цемент марки «Кнауф», он у них фонит». Справедливое, между прочим, замечание… Стой, Кармелли, не убирай лупу, дай-ка я получше планировочку рассмотрю.
Я едва ли не обнюхал листочек вдоль и поперёк, но без толку: больше никаких загадочных надписей на нём не нашлось.
-Скорее всего, кто-то из Бастардовских замов пытался пропихнуться со своим проектом, – печально резюмировал я, откладывая лупу. Но листок на всякий случай засунул в карман пиджака.
-У нас на сегодня есть что-нибудь срочное? Если нет, то пошли по домам.
-Лучше к Каренье в «ЕДУ», – услышав волшебные слова «пошли по домам», Кармелли со скоростью электровеника прибралась на своём столе и накинула белый жакетик, расшитый маками. – У неё сегодня баклажаны в цветочных горшочках и пиздорада на теппане. Такая вкуснятина, просто пальчики оближешь!
-Извини, что на теппане? – переспросил я осторожно, выходя и запирая дверь.
-Золотая рыбка, – смиренно перевела с сарларо Кармелли и решительно увлекла меня к лифту.
Сидя за столиком, на котором горела глиняная лампа-горшочек, и проглатывая двадцатую по счёту «пиздораду» под белое вино, я невнятно посетовал Кармелли на свою плохую память в отношении 7/1 корпуса.
-Мне кажется, что это здание связано каким-то образом с происходящими ныне вещами, – добавил я, чтобы Кармелли прониклась важностью момента и думала побыстрее. А то южанка, протеже и лучшая подружка Ксандьи, отнюдь не отличалась исследовательским складом ума.
-Лучший способ что-нибудь вспомнить, – важно изрекла Кармелли, вытащив изо рта рыбий хвостик, – это вернуться на то же самое место.
-Ага, и в то же самое время, – протянул я, несколько неудовлетворённый столь абстрактным советом, и заказал у подбежавшей официантки чая «Пу-эр» с вишнёвым ликёром, и печенье «Хамские пальчики».
-Привет золотому Ассаму, – неожиданно промурлыкал ехидный голосок, и за наш столик без приглашения бодро плюхнулся Патричек О’Филлон, тут же закуривший тонкую ментоловую сигариллу. Я не удостоил сиё чудесное явление своим вниманием, хотя внутри все датчики давления и клокотания неприязни резко скакнули за красную черту. Сейчас я хотел с радостью принять пост директора и по уши натянуть на себя терновый венец Норда, лишь бы получить возможность незамедлительно выпнуть гнусного итальяшку из Антинеля. Его не исправили ни женитьба на рыжей ирландке Кнуккари, ни проведённый в Оркильевских лабораториях месяц лечения от рака крови. По-моему, избавившись от постоянно висевшего над ним Дамоклова меча лейкемии, Патрик стал ещё противнее, хотя, что поразительно, ещё симпатичнее внешне.
-Ты б вот не кривил носик свистулькой, Брахмапутра хренов, а меня сначала послушал, – О’Филлон сдул в сторону сигаретный дым и налил себе вина из оплаченной мной бутылки.
-Мне твои кипиши параллельны вдоль меридианов, одна надежда: твоя псевдо физика ещё не выела весь твой мозг, и ты способен мыслить логично. Ну чё, слушаешь?
Я уже хотел было взять блюдо с остатками рыбы и разбить его с треском о кучерявую голову Патричка, но меня остановила мысль о том, что логичнее сначала всё-таки выслушать физика: вдруг чего интересное и по теме поведает? А блюдо – оно никуда не денется.
-Валяй, рассказывай, – я откинулся в кресле, подперев висок запястьем.
-Сначала несколько наводящих вопросов, золотце, – оскалился Патрик, выдыхая изящное колечко дыма. – Тест на соответствие тебя, мон хер ами, моим запросам. Мне не хотелось бы налететь на очередное Сомбреро, знаешь ли. Итак. Что ты думаешь по поводу столь чудесно не вписавшегося в ноль и минус двухгерцовую картинку…
-Седьмого/первого корпуса? – нежно осведомился я у О’Филлона и состроил ему глазки.
Патрик удивлённо распахнул карие очи, и взмахнул в воздухе своим бокалом вина:
-Опа, хари Кришна, ты меня приятно радуешь своей индусской проницательностью! Именно что седьмой корпус, палочка с единичкой, то есть этот их жилой отросток. Какие у тебя есть мысли по сей теме?
-В основном, все нецензурные, – мрачновато отозвался я, чувствуя, что всё-таки не получу сегодня удовольствия от зрелища Патричка с фарфоровым крошевом и рыбьими скелетиками в кудрях. – Хотя я там вообще-то никогда и не был... У меня сегодня всю документацию по нему каким-то мазутом залило. А ещё Сильва Катценкэзе, их комендант… короче, вряд ли мы её ещё когда-нибудь увидим. Вот мне только интересно, с какого такого большого банана ты решил заглянуть через забор к соседям-химикам?