Нечто сродни взъерошившемуся, беспородному помоечному котёнку, у которого спросили, кто его родители.
-Нет, я просто знал, – ответил он пару дождливых минут спустя. Поймал взгляд светло-серых глаз и резко добавил, – зонтик свой забери… те.
Камилло покосился с укоризной, вздохнул, но промолчал.
-Оставьте себе, – Аннушка слабо улыбнулась. – В Дождьграде без зонтика, как в Юндланде без воды. И вообще, он же запасной…
Помолчали; дробно перестукивали колёса, дробился в дожде свет зажёгшихся на улице фонарей – тоже слегка зеленоватых.
-Нам на полную стоимость, до конечной, – Диксон пробил у кондуктора два билета по десять крон. Аннушка поступила так же и отчего-то залилась румянцем.
-Пейте кипячёную дождевую воду, – в пространство провозгласил Рыжик, вертя в тонких пальцах прокомпостированный билет. – Макайте туда пакетики чая и добавляйте сахар по вкусу. Может быть, вы всё-таки станете серебром, о золотые слитки Аннушкиных недосказанностей?..
Он из-под опущенных ресниц посмотрел на смутившуюся, алую как маков цвет девушку. И в этот момент в памяти Камилло утопленником всплыл тот подслушанный разговор на лестнице: «Я не могу допустить вашего дальнейшего общения с чело…». Диксон содрогнулся в ознобе, велел себе не психовать – и внезапно понял, что ужасно замёрз и хочет домой и горячего чая.
-К сожалению, – услышал он тихий голос Аннушки, – у меня нет запасного чайника, чтобы подарить его вам вместе с зонтиком. Но… я рядом с конечной живу, и… вы можете зайти ко мне выпить чаю.
-С подсолнечным маслицем, – чуть слышно фыркнул Рыжик и подмигнул улыбнувшейся Аннушке. – Спасибо за всё-таки прозвучавшее приглашение… мама, кстати, не будет против?
-Мама не будет. Я одна живу.
-Вот и славно. А чай у нас, если что, есть с собой. И даже сахар есть. Мокрый, но сладкий…
…С побелённого потолка, изрытого трещинами, как равнина – руслами рек, лилась в расставленные по всей квартире тазики дождевая вода. Аннушка скользила между занавесями из капель с застенчивой грацией серой цапли. Камилло втихомолку ужасался изумрудному мху на подоконниках и крику чаек с потолочных балок. Рыжик блаженствовал, раз за разом, словно сосуд клепсидры, вбирая в себя влажные плеск, шорох, шелест, стук дождя. На столике курились паром с запахом болотных трав три чашки зелёного чая, в котором плавали мята, душица, чабрец и дивные цветы без названия, что распускаются на серых шиферных крышах Дождьграда каждое полнолуние.
-Принцесса болот, – Рыжик бестрепетно утопил Аннушку в ночных водах своих глаз,
-Садись с нами, послушай мои истории…
-У меня всего одна табуретка, – Аннушка чуть подумала и села прямо на выкрашенный зелёной краской дощатый пол, привалившись спиной к тёплому боку голландки.
За окном, в крытом дворике, качался на ветру старинный корабельный фонарь, и казалось, что стены старого двухквартирного домика тоже качаются – крутые борта баркентины, бороздящей море дождя. Тикали ходики, в которых вместо кукушки была, конечно же, лягушка. По потолку летали тени и текла вода.
-Как невыносимо мне сейчас осознавать, что tempus fugit и что всё бренно… – Рыжик с невесомым вздохом опустился на пол напротив Аннушки, сев на круглый вязаный коврик и предоставив Камилло радость общения с четвероногим другом. Взял свою чашку.
-Год назад ветры перемен принесли меня в суровую северную столицу Полуострова, на длинные каменные набережные и разводные мосты Льчевска, – произнёс он задумчиво. Кричали чайки, тонко пел в воздуховодах тёплый ветер. Рыжик бережно, не отводя взгляда, тащил из своей души глубоко засевший шип того июньского вечера. Не столько для замерших Камилло и Аннушки, столько для себя – он не мог, не мог носить в себе яд и железо в этом городе дождей…
Переулок Каховского
Год назад точно так же лил дождь, расходясь кругами на воде, размывая краски лиц и домов холодной северной столицы. Озябший и глубоко несчастный Рыжик брёл по заросшей старыми липами улице, безуспешно кутаясь в мокрый до нитки форменный китель – подарок офицера, с которым он ехал в одном купе. У Рыжика было немного денег, но столь отчаянно вожделеемые им зонтик и горячий чай – где их взять в чужом незнакомом городе, полвторого ночи?..
Смахнув текущие по щекам капли сердитым жестом, Рыжик прикусил губу и спрятался от припустившего ещё сильнее дождя под узким козырьком крыльца. Напротив, спрятанное в густых кронах лип, уходило в сумеречное небо старинное здание – то ли библиотека, то ли архив, то ли жилой дом. Высокие окна в частых переплётах, арки, кариатиды, освещённый пролёт парадной лестницы с бронзовыми перилами и мозаичным полом… Кое-где скользят за шторами безмолвные тени, а кое-где выбитые стёкла впускают в дом холодную мокрую темень. Рыжика заворожило это странное сочетание домашнего уюта и заброшенности, пустоты. Дрожа, обхватив себя за плечи, в полуобмороке, он стоял на грязном крыльце перед стеной ливня и всё смотрел на здание за кронами лип. Какие-то стёртые, смутные образы, невнятные и печальные, как песня со сжатыми губами, кавалькады воспоминаний… Рыжик стоял в них, как в густом сигаретном дыму, и тихо сходил с ума – столь сладостно, что по щекам по-прежнему катились и падали на чёрный шёлк капли…
Капли ночного дождя.
Потом началось. То старинное здание оказалось последним рубежом пред территорией высокого напряжения. Внешне же всё выглядело буднично до того, что скулы сводило:
-Ты что, из дома сбежал? – тётечка, втиснутая в джинсы с заниженной талией и блестючую кофту, стояла у крыльца и таращилась на Рыжика из-под зонта с весело играющими в мячики щенками. Неопределённый жест плечом: в зависимости от желания, его можно трактовать как «да», «нет» и «не лезьте не в своё дело». Тётечка выбрала вариант номер один. Ей самой так хотелось. Это совершенно точно была тётечка, а не женщина – сумма самых разнообразных слагаемых, от чёрных шлёпок при белой сумке до визгливо-игривых ноток в голосе. Это почему-то напомнило Рыжику попытки отрубленных поросячьих голов радостно улыбаться покупателям на рынке.
-Слушай, у меня подружка работает комендантом в общаге, а студенты на лето разъехались, и она потихоньку комнатки-то сдаёт, дёшево, – тётечка решительно ухватила Рыжика за локоть и, словно мухоловка, ловко втащила под заколыхавшийся зонт. Рыжик испытал лёгкий приступ брезгливости, но, понимая, что ещё одну ночь без сна ему не вынести, выжал кривую улыбку, столь же жизнеспособную, сколь выкидыш на пятом месяце. Тётечке, впрочем, было всё равно: она была вся в своём самаритянстве.
-Пошли! – скомандовала она, и Рыжик побрёл под сенью мячиков и щенков, втайне надеясь, что они направляются в старинное здание. Увы, нет – две неприкаянные души молча канули в лабиринты ночных дворов по растрескавшемуся асфальту, чтобы через десять минут выплыть из ослепительной темноты к тусклому маяку подъезда. В холле общаги хамски пахло варёными сардельками; на стенах висели натюрморты с похожими на кабачки грушами и ни на что не похожими яблоками. Произошёл короткий и деловой процесс обмена наличных на ключи у заспанной комендантши, от которой так пахло табаком, что у Рыжика запершило в горле. Ничего не соображая, он поднялся на второй этаж, освещённый единственной флуоресцентной лампой, и по вспучившемуся от постоянной сырости линолеуму побрёл к последней в коридоре двери.
-Только у нас воды горячей нет! – несказанно напугав Рыжика, громко предупредила табачная королева – оказывается, она неслышно следовала за ним, чтобы новый жилец не заблудился.
-Её на летние профилактические работы отключили.
Рыжик, уже грезивший облаком горячего пара в душевой и блаженным теплом, от такой жизненной несправедливости тихонько застонал, прижав к мокрому лицу застывшие пальцы.
-Ну, чего ты, сирота, – неожиданно ласково спросила комендантша прокуренным басом,
-Замёрз, что ли? Что с тобой делать… Ладно, обожди тут в холле минуточку, ща чё-нибудь придумаем. Ой, горюшко…
Рыжик без сил опустился на стоявший в холле продавленный диван, вытянув ноги в мокрых до коленей джинсах и заляпанных грязью, истрепавшихся остроносых сапожках – эта обувь всё же не для длинных дорог и бездомных мальчишек. Он вздохнул и велел себе радоваться хотя бы тому, что не торчит сейчас под узким козырьком крыльца, коченея от холода – parvo mea contenta и всё такое в духе суровых латинских прагматизмов.