В пятне света неслышным ангелом дождя и пустоты возникла комендантша, которая несла перед собой слегка затасканный электрический чайник, как бы отстраняя, отделяя его от себя – дар чистого сердца. Рыжик смотрел на явление чайника с мыслью: «Вот идёт Мессия!» – и, вопреки надписи Vitek на боку, уже окрестил белое чудо Машиахом. Радуйтесь и пляшите, дети земли иудейской! Рыжик, скажи тёте коменданту «спасибо».
Ухмыльнувшись самыми уголками губ, Рыжик принял в объятия новоявленного Машиаха и изобразил хомсу: шаркнул ножкой и благодарно посмотрел из-под длинной мокрой чёлки.
-Живи, – непонятно чему вздохнула комендантша и ушла по коридору, студенисто колыхаясь и закуривая на ходу.
Рыжик хлопнул ей вслед глазами – ему всегда, всегда было любопытно, о чём они думают, эти люди, живущие параллельно и перпендикулярно к его дорогам. Потом пошёл заселяться в нумера. Через десять минут чайник, окутываясь клубами мокрого пара, как ракета перед запуском, сотрясал тумбочку. Рыжик с дрожью расстилал пахнущие крахмалом простыни, желая как можно быстрее отогреться, смыть с себя пыль трёх суток бездомности и рухнуть спать. Умывальня встретила розовато-бежевым кафелем, светильниками-ракушками и незанавешенным широким окном в чернильную, непроглядную ночь.
Рыжик умылся, зачёрпывая из взятого напрокат в закутке уборщицы ведра найденной на рукомойнике пластмассовой мыльницей. Дверь не запиралась, ну и фиг с ней, всё равно тут никого нет, общежитие пусто и покинуто, как старая раковина… Горячая, даже обжигающая вода топила лёд в крови, нежными прикосновениями наносила румянец на белую как фарфор кожу, возвращала из чёрного омута ночной неприкаянности. Как мало нужно, чтобы улыбнуться своему отражению в заплаканном стекле – всего двенадцать литров горячей воды и одна чашка чая.
Рыжик спал, спрятанный в сердцевину собственных иллюзий, пока ледяные дожди смывали упавшие звёзды, опавшие листья и припозднившихся прохожих с длинных и прямых проспектов Льчевска. А там, где дышал ржавью и оттаявшей землёй поздний, набухший влагой март – там зазвонил старый чёрный телефон с диском и дырочками для пальцев. И чья-то сильная рука уверенно сомкнулась на трубке – как когти ястреба, схватившего добычу. Бесполезно трепыхаться…
Плелась по углам паутина, шуршал телефонный эфир, а зажатый в руке золотой компас на тонкой цепочке настойчиво и справедливо указывал на Север. Три часа ночи. Дождь…
Девушка с пудреницей
Рыжик проснулся точно на бритвенно острой кромке серого рассвета: чужие голоса, сквозняк по волосам, едкий запах дешёвых сигарет.
-Департамент планирования и управления семейными отношениями Некоузского округа, – странно и абстрактно представился сухопарый мужчина, бесцеремонно куривший у двери. Второй сидел на единственном стуле у окна и рылся в папке с бумагами, демонстрируя полный пох на весь окружающий мир. Где-то в полутьме коридора неуверенной медузой колыхалась комендантша, уже готовая раскаяться в звонке «органам» на предмет сделать бедного сиротку счастливым в тесных объятиях государства.
-А почему в Льчевске? Он что, тайком от меня за три дня успел переехать в Некоузский округ? – Рыжик, быстро всё вычисливший про комендантшу по имени Павлик Морозов, задыхался от возмущения и страха, комкая в руках край одеяла. – Что вообще происходит?
Он не был удостоен ответа, и это само по себе было самым страшным ответом. Хрустнувшее стекло золотого компаса, побелевшие ногти, треск захлопнувшейся мышеловки, которая сломала два чёрных шёлковых крыла того, кто так хотел свободы…
-Спасибо за ночлег, мне пора идти, – в сторону коридора негромко сказал Рыжик, застёгивая сапожки – пальцы дрожали, замок заедало. Торопливо накинул подаренный китель, встал и обнаружил, что вместо двери в комнате теперь сухопарый инспектор. Подрабатывает, видимо, на совмещении. С почасовой оплатой. Ни грамма не веря, что сумеет выбраться из этой кирпичной клетки, Рыжик вежливо проговорил:
-Позвольте пройти, я тороплюсь, – и был пригвождён к месту одним лишь взглядом тусклых глаз неопределённого цвета. Что-то вроде несгораемого шкафа для документов, который полвека простоял в углу канцелярии, и был многажды перекрашен в самые унылые оттенки палитры.
«Исполнитель, – подумалось пригвождённому Рыжику сквозь влажную, облачную пелену обречённости. – Ему никакая иная должность в принципе и не подходит. Инструмент в руках системы. Вооружённый придаток административного делопроизводства, мать его так…».
-С нами пройдёте, – голос второго мужчины обвился вокруг шеи Рыжика мотком колючей проволоки. Рыжик, бессильно прикрыв глаза, уже был готов услышать произнесённое с издевкой осведомлённости обращение «милорд» – но не услышал. Молчание позволило ему судорожно глотнуть воздуха и взять себя в руки. Не знают. Не знают, что их неводах бьётся не треска и не камбала, а золотая – золотисто-рыжая! – рыбка… Некоуз ещё не воспринимает его, как угрозу своим драгоценным узам, ещё не объявлена охота, и это хорошо, это значит, что есть шанс спастись.
-Имя? Фамилия? Дата рождения? – в три выстрела разбил благословенное молчание тот, что у дверей. Рыжик чуть поднял левое плечо и посмотрел с таким отвращением, будто это была половинка яблока с откушенным червяком. Причём в яблоке, подразумевалось, осталась задняя часть этого червяка.
-Я не собираюсь отвечать на эти бессмысленные вопросы, и вообще мне глубоко непонятны причины вашего навязчивого интереса к моей особе, господа… – процедил Рыжик через плечо. Золотая цепочка от компаса нервно позвякивала в его стиснутой руке.
-Ах, глубоко непонятны?! – завёлся второй, бросая папку на подоконник и вскакивая. Пиджак на нём как-то странно топорщился подмышкой. «Наплечная кобура, – отстранённо констатировал Рыжик, – мне такая не нравилась, неудобно… Я на поясе носил».
-Дай я сам, – первый шагнул к оцепеневшему мальчишке, сгрёб в пятерню золотисто-рыжие волосы и стиснул так, что у Рыжика слёзы навернулись на ресницы. Душевным тоном, насквозь пропитанным издевкой, исполнитель продолжил:
-Слушай сюда, ты, дрянь спесивая! Это ж мы с тобой по-хорошему разговариваем! А можем и по-плохому, да? (тот, что возле окна, кивнул) Поэтому снизойди до нас, мразь, будь так любезен! И уясни, что таких, как ты, мы без горчицы жрём. Вы такие милые все с виду, а внутри одна гниль, уж сколько перевидали...
Рыжик зажмурился, стиснув зубы. Чужие грязные пальцы терзали его огненные локоны и рвали швы на наспех зашитой душе. Да, да… Ты прав, цепной пёс законности и порядка, ты даже сам не знаешь, как ты прав – все мои потроха, включая сердце, давно вырваны и проданы. Осталась гниль, на которую не польстился командор войны, да красивый фантик из шёлка…
-Имя? – скучно спросил тот, что у окна, и тогда Рыжик, одновременно скалясь от боли и дерзко ухмыляясь, прошипел ненавистное:
-Дьен. Дьен Садерьер.
Сухопарый отпустил его – так резко, что Рыжик упал на колени, закинув голову и тяжело дыша. Кровь пачкает золото, истина пачкает душу. Впереди – запреты, решётки, конвой, узы Некоузья.
Не те нежные, невидимые ниточки драгоценной марионетки, что привязывал к тонким запястьям командор Садерьер, а вполне осязаемые неволя и унижение.
«Очень в моём духе – сменять мыло на шило», – горько усмехнулся Рыжик, вставая и глядя на этих инспекторов департамента планомерного убиения личности. Он знал, что не вынесет ни единой минуты несвободы. Лучше… лучше… да.
Лучше.
…За плечами у инспектора было семь лет безупречного служения системе, тренировки на закрытом полигоне и в тире, курс психологической подготовки и опыт участия в боевых операциях. Не помогло ничего – он даже не успел моргнуть и зафиксировать движение, как Рыжик прыгнул на него, вцепившись в горло под воротничком мундира, опрокидывая спиной вперёд – в окно… Хруст стёкол, треск хлипкой общажной рамы. Отчаянный крик раскаяния и ужаса бедной комендантши, медленной медузой сползающей в полуобмороке на грязный пол. Мат второго инспектора, рвущего из кобуры штатный РСА. И лишь двое в этом разломанном, нереальном мирке молчали, а с серого хмаревого неба продолжал лить дождь…