Рыжик, оглушённый, с осколками и щепками в волосах и блузе, продолжал неистово душить уже мёртвого мужчину, с ужасом смотревшего вверх стеклянным взглядом. Не бывать ему в раю, за мокрыми облаками, за сотнями дверей… Жаль, что размер груза собственных грехов мы зачастую способны оценить лишь на последней таможне. «Извините, мы пропускаем только с ручной кладью. Нет, «красный коридор» не работает, – как, вы не знали?! А почему не читали наших инструкций, там ведь всё есть? Их всего двенадцать, могли бы найти время!».
Овдовевший инспектор № 2 сумел отклеить от себя захлёбывающуюся истерикой табачную комендантшу, залепив ей звонкую пощёчину, и бросился к окну. Прицелился этой рыжей твари на два пальца ниже левой лопатки – чтобы бить на поражение. Все инструкции, предписания, акты и прочая бумажная вермишель – подстилка законности – были сейчас забыты, скомканы, смяты, отшвырнуты прочь. Хотелось крови и торжества справедливости – до того, что звенело в ушах и стискивались со скрипом зубы. Получай! Получай, дрянь, за то, что осмелился так дерзко сопротивляться и почти выиграть…
Тихое клацанье взводимого курка – как тихий смешок девушки-таможенницы за стойкой регистрации: сдаём багаж?..
Рыжик многое, неисчислимое количество раз слышал этот призрачный смех. Он даже как-то раз кокетничал с девушкой-таможенницей и совал ей пудреницу – «пудрить носик». А потом, сдав свой лёгкий саквояж, бежал к ожидавшему его лайнеру компании Seventh Heaven.
Вот только его рейс тогда отменили. И он вернулся.
-Не сегодня, – извиняющаяся улыбка кокетке с таможни – она обиженно надувает губки и хлопает вслед той самой круглой пудреницей: приходи поскорее! Мне без тебя скучно багаж принимать и взвешивать! Рыжик уходит прочь длинными пустыми коридорами аэропорта, чтобы в конечном итоге оказаться в Льчевских дождях, под прицелом РСА, за три секунды до рейса, которого вновь не будет.
Вся обойма, в ослепительной ярости, в алой пелене безумия – выстрел за выстрелом – ушла в спелую человеческую мякоть. Да что толку расстреливать того, кто уже мёртв?..
Позже в рапортах это будет описано сухим, неинтересным официальным языком. А сейчас инспектор, выпустив раскалённое, дымящееся оружие, в опьяняющем ликовании сидел на протёртом коврике, часто дыша и вытирая пот со лба. Он даже на судебном процессе не верил, что расстрелял своего мёртвого коллегу, ни разу не попав в мальчишку, который успел скатиться на асфальт и прикрыться трупом врага от собственной смерти. Но факты оставались фактами, а факты, как известно, вещь упрямая – и упустивший Рыжика инспектор был казнён своими же коллегами из Кирпичного, упорно не желая понять, в чём его вина.
А Рыжик, сосчитавший глухое шмяканье пуль – восемь из восьми! – уполз прочь по грязному асфальту и битому стеклу, всё так же сжимая в окровавленной руке со сломанными ногтями свой золотой компас на цепочке. Дождь смывал всё, всё…
-Но это воспоминание он смыть не смог. Или не захотел.
Рыжик, обняв колени руками, смотрел прямо перед собой – на тени от ветвей яблонь, тёмным узором пропечатавшиеся на белом тюле. Испуганное дыхание Камилло и Аннушки порхало вокруг него, как мотыльки вокруг зажжённой лампы. Диксону было до того страшно от подобной откровенности, что старикана трясло в ознобе. В серых же глазах Аннушки перемешались меж собой искренне соучастие, восхищение и негодование. Но девушка молчала, не желая спугнуть преждевременностью слов повисшую дождливую тишину…
-Теперь мне не страшно идти по Дороге рядом с тобой, Рыжик, – неожиданно прошептал Камилло, склонившись близко-близко к своему найдёнышу – так, что нечаянно пощекотал пышными усами его шею с двумя тёмными родинками. Рыжик передёрнул плечами от озноба и пробурчал, скосив глаза на Диксона:
-Твоими бы усами, Камилло, да ботинки чистить! Спасибо…
-Я понимаю вас, Диксон. Я бы тоже пошла, – Аннушка легла на пол, разметав гриву светлых волос по круглым зелёным вязаным коврикам, похожим на листья кувшинок. – Только не могу я уйти из города – высохну без дождя, как выброшенная на берег ряска.
-А я вот так умираю без свободы, – Рыжик тоже растянулся на тёплых досках, голова к голове с Аннушкой. Раскинул руки, ловя в ладони дождевую воду, капающую с изрытого трещинами потолка. Они с Аннушкой обменялись трепещущими и зыбкими, как рябь на воде, улыбками. Их волосы спутались на полу – золото и серебро, их ресницы соприкасались и тёрлись друг о друга – крылышки двух бабочек, траурной и светлой…
-Спокойной ночи, – куда-то самому себе в усы еле слышно пожелал воспитанный до чёртиков Диксон и в три длинных шага исчез из кухни. Прикрыл дверь, оставляя за ней шуршащий шёпот, сплетение мыслей и тел, танцы теней на коже и биение пульса дождя в гулкой пустоте старых Аннушкиных тазов с чёрными дырами на дне. Вздохнул о чём-то своём и ушёл спать.
Укладываясь на длинном, старом и скрипучем, как и сам Камилло, диване (мы с ним братья-близнецы, разлученные в детстве!), Диксон по-вечернему медленно думал о себе и о своём месте в мире. В дрёме ему мерещились полторы комнаты его квартирки на Текстильной, и Камилло уже не мог сказать – была она в его жизни, или это просто сон, навеянный ливнями Дождьграда?..
Камилло Диксон спал, и ему снился переулок Каховского и табачная комендантша, которой никогда в жизни ничего не снилось, ну и бог с ними, со снами. Дьен Садерьер не спал, ну и бог с ним, с Садерьером. Рыжик и Аннушка слушали дождь и своё дыхание, а девушка с таможни смотрелась в зеркальце круглой пудреницы и кое о чём при этом сильно сожалела…
====== 15. Гроза в Кривражках ======
-Вопрос вечера: кто такая Спать и почему я её постоянно хочу?..
Рыжик, опасно пошатываясь на хлипком гостиничном стуле, развешивал на протянутой через номер бечёвке постиранные Камилловы рубашки. Диксон же возлежал на диване, то и дело зевая с такой самоотдачей, словно был пытающимся проглотить баскетбольный мяч бассет-хаундом.
Щёлкнув последней прищепкой, Рыжик отозвался:
-Если тебе тяжело, давай останемся в Льчевске до конца недели. У меня пока хватает денег на гостиницу, а в северной столице есть что посмотреть, скучать не станем. А ты тут пока отъешься, выспишься…
-Слуш, ты такой заботливый! – восхитился Камилло ехидненько в перерывах между зевками. Рыжик в ответ очаровательно оскалился:
-Я не заботливый, я практичный. Что толку гнать на выгул чахоточную корову? Ещё помрёт где-нибудь по дороге, не дойдя до сочной луговой травки, думай потом, куда труп девать…
-Э! Значит, это я корова? – Диксон, ещё не решивший, обижаться ему всерьёз или нет, кинул в Рыжика барбариской.
-Нет, Камилло, – тихо и печально изрёк Рыжик из-за рубашки: над верёвкой виднелись только его чёрные глаза и длинная чёлка. – Ты не корова, Камилло. Ты дятел.
-Вредина, – Диксон метнул ещё одну барбариску и попал своему найдёнышу в лоб. Рыжик едва не рухнул с инвалидского стула, в последний момент схватившись за мокрую рубашку и удержав равновесие. Устыдившийся Камилло быстро запихнул третью сосульку в рот и сделал невинные глаза.
-Кстати о коровах, – Рыжик слез на пол, унёс пустой таз в душевую и оттуда более громко продолжил, – ты что-нибудь слышал про Кривражки и тамошних бурёнок?
-Не-а! – Камилло, смекнувший, что сейчас будет сказка на ночь, поудобнее развалился на диване и насыпал себе на живот барбарисок про запас – чтобы не шевелиться потом лишний раз. Вытирая на ходу руки и расправляя закатанные рукава блузы, Рыжик вернулся в комнату и сел в ногах у Диксона, обняв колени руками и глядя куда-то вдаль.
-Началась эта история в сильную грозу – такую, какой Кривражки не знали уже лет сто…
Такой грозы Кривражки не знали уже лет сто – особенно если учесть, что антициклон накрыл небольшое поселение в совершенно неурочное время, в конце ноября. Старожилы крестились и вздрагивали, слушая удары крупного, как смородина, града в закрытые ставни. Ветер заворачивал листы кровельного железа так, словно они были бумажными, валил деревья и фонарные столбы – расшалившийся ребёнок, разрушающий спичечные домики и раскидывающий их по всей комнате. Он завывал в печных вьюшках и воздуховодах немногочисленных многоэтажек, и от этого звука даже взрослым хотелось спрятаться под одеялом с головой и не вылезать, пока гроза не окончится.