Его любимой. Его – вот уже полгода – жены. Матери его будущего ребёнка.
- ...а кто даст голодной девушке пирожок за самую-пресамую главную новость дня? – Лаэтта по-соседски вломилась на кухню Садерьеров с грохотом и топотом индийской конницы. Той, которая из слонов. Длинные чёрные волосы летели за девушкой, словно флаг, глаза радостно блестели.
Было ясно, что и без пирожка Лаэтта выложит все сплетни и новости, но радушная Миамора всё равно сняла с буфета корзинку со свежей сдобой и пригласила гостью за стол. Читавший в уголке и прихлёбывавший молоко Диас вопросительно воззрился на Лаэтту поверх газетного листа:
-Какие-то новости от капо Оджи Салавэ, птичка?
-Да! – подскочила на стуле Лаэтта, растопырив глазищи. – Салатаи утром накрыли нынешнее месторасположение полковника Элиэзера. Он стоит со своими людьми в пустом пуэбло, совсем рядом, миль семьдесят к востоку. Непонятно, чего и кого они там ждут, но пока что там семеро военных и их семьи. Это наш шанс – взять Элиэзера, пока он почти без охраны. Если мы нападём и ударим без промедления, ему не уйти. Этой ночью едем!!! Командор Марио сейчас на совете коска, и прислал меня передать, что вы оба удостоены чести сопровождать его на этой охоте.
Лаэтта прямо-таки лопалась от счастья и радости за Садерьеров, хотя сама принять участие в операции, увы, не могла – капо Салавэ пока не разрешал. Женщин у южан берегли – уютные домохозяйки и любящие матери, они обладали талантом обращения со стихиями, как ни в одной другой коска, и их жизнями командоры могли рискнуть лишь в самой критической ситуации. Если не считать тех отчаянных южанок, которые сами занимали должности капо.
-С ума сойти, вот это везуха! Отец настолько доверяет нам, что готов брать в настоящий бой! – воскликнул Диас. – Пойду, расскажу Доре! Пусть подтвердит, что это всё не счастливый сон!..
-Это не счастливый сон, Диас, милый, это кошмар, – одними губами еле слышно шепнул Доре, подслушавший весь разговор под открытым окном (он стриг кусты, – вернее, последние десять минут стоял среди зелени, окаменев, словно садовый гном). Бесшумно положив секатор на траву, Доре мягко развернулся на пятках и, не хрустнув ни веточкой, исчез в тени вишнёвых деревьев.
Отчаяние разрывало и перекручивало его, словно ветхую, дырявую тряпку, которую безжалостно мотает ураган. Доре насылал проклятия на голову Мьеанж Салатаэ – это она, тёмный ангел, смуглая, как горький шоколад Мьеанж, отыскала среди течений мира новые, незнакомые нити. Раньше он восхищался её удивительным даром чуять за сотни миль ароматы, движения, дыхание, даже трепет чужих мыслей. А сейчас он яростно проклинал южанку, накликавшую беду…
В голове Доре смеялась зелёными глазами Лилиан, чуть хмурил светлые брови её отец, капитан Элиэзер. Доре вспомнил его слова, тогда, полгода назад, когда он бесстрашно явился пред очи боевого мага Света с просьбой руки Лилиан…
«Я вижу, ты не такой, как другие сакилчи… В тебе есть изъян, маленькая и очаровательная недоделка: ты наделён щедрым, искренним, открытым сердцем. Не в своё время ты родился, парень – блаженный южанин, идущий куда-то вбок от проторенной сородичами дороги, тропы вечной ненависти и вечной войны. И что же мне с тобой делать, сынок? Вижу я – не лжёшь ты, сердцем вижу. Что ж, любишь Лилиан – будь с ней… Я не так устроен, чтобы идти против любви. Будьте счастливы вместе, дети разных народов, и – может быть, это и положит когда-нибудь конец этой вражде?..».
Доре никогда не слышал таких слов от отца. Марио допускал только один вариант конца вражды: полное уничтожение противника. Выполоть сорняк, выжечь корни. Вот самое верное средство. Но Доре не верил в это. Зря, ох зря командор войны Марио Садерьер назвал своего старшего сына Добрый… Имена сакилчей – они ведь со смыслом все, судьбу определяют. Лаэтта – ласточка, такая же бойкая, юркая, быстроглазая, чёрненькая. Вся в движении – носится от дома к дому, что-то весело чирикает, сплетничает. Гордячка Мьеанж – ангел ночи, темнокожая красотка со странным даром уничтожать свет. Мама – Миамора, любавинка, воплощённая женственность и уют. На неё посмотришь – и сразу хочется улыбаться от счастья. Может быть, это её любовь передалась Доре, не даёт видеть в чужеродцах врагов, отрицает эту войну?..
…Южный пуэбло дремал в томной послеобеденной сиесте, и никто не видел, как промчалась туда и обратно по дороге на восток вишнёвая машина с белыми цветками на капоте. Семьдесят миль для стремительных гоночных авто сакилчей – дело десяти минут. И когда Диас нашёл Доре в саду, тот с самым умиротворённым видом объедал черешню с усыпанного ягодами дерева. А за изгородью из плюща остывал после поездки на восток пыльный кабриолет.
…Их ждали. Это стало очевидным, как только в стремительном развороте «акульих челюстей» гоночные машины сакилчей взяли посёлок в окружение. В то же мгновение вспыхнули на крышах домиков мощные прожектора, ослепляя водителей, и брызгами полетело стекло, и погребальным костром вспыхнула подбитая гранатой алая Mazda RX-8 капо Салавэ…
-Уходим! Это засада! Оставьте их, пропадём! – орала Мьеанж Салатаэ, стоя на пробитом пулями капоте собственного авто, и под взмахами её изящных рук цвета шоколада падала, падала пелена ночи на злые глаза прожекторов. Теперь чёртовым полковнику сотоварищи придётся стрелять вслепую – и то хлеб…
-Нас предали, – с болью и горечью, словно сгусток запёкшейся крови, выкашлянул из себя Марио. Его слова, барахтаясь, тонули и пропадали в грохоте перестрелки и хриплом, горловом пении третьего капо их посёлка – женщины-капо. Закрыв глаза и сложив на груди руки, Солли Салара тянула исполненные страсти и жгучей ярости слова древнего языка сакилчей, призывая духов огня – и солома на крышах домиков тлела, готовая загореться, а многие солдаты полковника падали сейчас, объятые огнём с ног до головы…
-Уходите, мы с Солли прикроем вас! – ещё раз крикнула Мьеанж. В свете полыхающего авто Оджи Салавэ её смуглые щёки блестели, словно на улице шёл сильный дождь…
-Нет! Нет, я не верю! – чуть поодаль притормозил снежно-белый Ford Fiesta, изрисованный быстрокрылыми ласточками. Лаэтта вопреки запретам всё-таки увязалась за сакилчами, чтобы посмотреть на их блестящую победу – а увидела кровавую бойню и смерть собственного отца…
Не успел никто и глазом моргнуть, как бледная Лаэтта бросилась в посёлок – только грива черных волос да длинная кружевная юбка мелькнули. Не слушая окликов Марио, оглушённый всем происходящим, Диас метнулся вслед за девушкой, стремясь удержать, спасти её. Он забыл о том, что в патроннике осталось всего на два выстрела, и что он ещё ни разу не участвовал в настоящей боевой операции – набеги на единичных Ломателей не в счёт. В этот момент рассудок Диаса отключился напрочь – впрочем, кому и когда рассудок помогал совершать подвиги?..
Топот ног, тяжёлое дыхание, гарь, чад, ночь, выстрелы где-то рядом, и не понять, свои это стреляют или чужие?.. Край белой юбки мелькнул за углом какого-то административного здания. Когда задыхающийся Диас нагнал девушку, Лаэтта уже бежала вверх по ступенькам крыльца с выдранной из какого-то забора палкой наперевес, прямо на пулемётчика, и это было бы нелепо, так нелепо – если бы не было так отчаянно драматично…
-Стой, дурёха! – Диасу лишь чудом удалось с первого выстрела снять пулемётчика через щель в ставне; он одним прыжком нагнал Лаэтту и повалил её лицом вниз – в тот же миг о гранит лестницы, выбивая из камня искры, завизжали пули.
-Пусти, пусти меня, – рыдала Лаэтта. Её длинные волосы лежали на ступеньках, словно чьё-то надломанное чёрное крыло. – Мне всё равно не жить с этой болью, пусти, дай отомстить…
Диас не успел ей ответить – по правой руке чиркнуло раскалённым металлом, и Садерьер, вскрикнув от боли, вскинул голову. Он уже знал, что следующая пуля будет в лоб. Не стесняясь.
-Не стреляй! – неожиданно воскликнул кто-то внутри здания, – это же свои, это Доре Садерьер!
На крыльцо выбежали несколько человек в военной форме гвардии Света – они помогли сакилчами встать и провели их в дом. Диас по инерции шёл, не вполне понимая, куда идёт. Мир расплывался перед глазами в какой-то горячечной дымке, слова военных долетали глухо, словно сквозь вату, и причиной тому была вовсе не рана на руке – нет, к физической боли сын командора войны за эти десять лет успел привыкнуть. Эта боль была куда страшнее любых ран – сердце Диаса замерло, сведённое судорогой понимания. «Это же свои, это Доре Садерьер»…