-Про тебя в газетах можно писать, Алекс, – Рыжик раскопал в кармане джинсов пачку сильно сплющенных Vogue, и теперь озирался окрест в поисках зажигалки. – В статьях с названиями типа «Профессия – судьба».
-Хорошо хоть, не в разделе объявлений интимных услуг, – хрюкнул Баркли, ногой подцепляя с пола выпавшее из гардероба нечто, отдалённо напоминающее комок промасленной обёрточной бумаги. – Чёй-то тут… О! Да это же мои пижамные штанишки! Ещё со времён учёбы в Тминнике сохранились, м-м, мои любимые штанишки…
-Именно из-за большой любви ты их не стирал со времени получения диплома?..
-Да будет вам известно, – торжественно ответствовал хирург, ловко закидывая ногой штанцы обратно в шкаф и чиркая зажигалкой, – что у великого меня нет диплома. Великого меня изгнали с четвёртого курса за ту историю с горшком и женой декана.
-Удивительно, как только эти святые люди из числа преподавателей и профессоров так долго продержались, – пробормотал Рыжик, бродя с сигаретой туда-сюда по комнате и окуривая её ментоловым дымом, чтобы хоть как-то понизить уровень коренных, фоновых запахов пижамных штанов и торжествующей дыни.
-Ладно! – Баркли с грохотом захлопнул гардероб. – Пусть я несколько неопрятен в одежде, зато я чаще всех в Антинеле мою руки и кварцуюсь. Это создаёт уравновешенность и мировую гармонию. А шмотки можно и у Садерьера занять.
-Гениально, Алекс, – закатил глаза Рыжик, – особенно если бы тебя осенило где-то так на часик раньше! А дыню ты не выкидывай, у Теодора Коркорана юбилей на днях… угостишь вкусненьким любимого коллегу. Только штаны ему не дари в довесок. Он этого не заслужил…
Немного больше откровенности, чем нужно
-…Садерьер, ты меня глубоко ужасаешь порой. Ты в курсе?
-А вы для меня, как Зона для сталкера, милорд. Так что мы квиты.
Рыжик молча вскинул брови на этой реплике, пристально взглянув на Садерьера. Дьен в ответ чуть смущённо пожал плечами:
-Ну, или как ящик Пандоры. Или теорема Ферма. Или кубик-рубик, который, как ни крути, сложить просто невозможно. Или запутанный лабиринт, где нет выхода. Много про вас можно сказать, и выписать словами рамку для вашего образа, но всё это останется внешним, так и не затронет сокровенной сути… Вам не странно такое про себя выслушивать?..
-Я не знаю. Да и не хочу знать, – Рыжик тяжело посмотрел на Дьена, заливая этим взглядом, словно раскалённым воском, уста южанина, накрепко запечатывая их молчанием. Дьен невольно дёрнул губами, чтобы убедиться в том, что в самом деле не онемел. Горевшая за спиной Дьена лампа золотистым ореолом очерчивала полукруг света над черноволосой головой южанина, и Рыжику мерещились деревянный крест и кулёк гвоздей, которые Садерьер неистово тащит к месту собственной казни – всю свою жизнь.
Рыжик впервые осмелился ступить на запретные территории души Дьена, впущенный за колючую проволоку сдержанности и бетонные стены непрошибаемой вежливости владельцем этих непостижимых полей. И сейчас тревожно слушал звуки вечных сумерек одной печальной и самоотверженной души…
-Знать и понимать, Дьен – это так невыносимо, – Рыжик со вздохом склонил голову, и его лицо скрыли прядки волос. – И всё же я никогда не откажусь от этой своей привилегии – прогулок по минному полю с завязанными глазами. Не откажусь быть тенью любого, кто сможет ненадолго завладеть моим вниманием, рассказать мне самого себя. Хоть это и тяжелее, чем отдать всю свою жизнь на благо абстрактному большинству, но всё же как-то повеселее. Ведь меня привлекает всё узорчатое, необычное, рвущее рамки серой обыденности. Что и составляет разницу между тобой и мной… Небольшую. Но весьма и весьма ощутимую.
-Я всё-таки пытаюсь сложить кубик-рубик, не забывайте, – улыбнулся Дьен неловко. Он в который раз от души позавидовал умению хирурга Баркли собирать на гранях вышеупомянутого кубика-рубика красивые разноцветные узоры: максимум, что получалось у него, так это темнота с редкими светлыми вкраплениями непонятной формы. Рыжик не ответил на улыбку Дьена:
-Лучше не трогай, Садерьер, а то сломаешь. Да… грустный у нас с тобой получился разговор, Дьен. Немного больше откровенности, чем нужно: ощущение скользкой, обледенелой жестяной крыши под ногами – одно резкое движение, и… всё кончено. Я… пойду, наверное. Поздно уже.
Рыжик со вздохом встал, отодвинув полупустую чашку с недопитым вишнёвым чаем. Нервно постучал ногтями по полированному дереву – кончики пальцев едва виднелись из-под длинного тёмно-вишнёвого рукава Дьенова свитера. Посмотрел за окно, чуть прикусив нижнюю губу.
-Вы скучаете по Камилло? – неожиданно спросил Садерьер.
-Так заметно, да? – Рыжик досадливо ударил ладонью по столу – чашка подпрыгнула, тонко звякнув, как будто испуганно вскрикнула. – Да, я понимаю, что это невыносимо глупо – но не могу ничего с собой поделать, – он быстро взглянул из-под чёлки на Дьена и зло пробурчал:
-И поделывать не хочу! В кои-то веки до нас дошла электрификация…
-Откровенность может быть глупой – но искренность вряд ли, – Садерьер задумчиво взял со стола чашку, рассматривая плававшую в вишнёвой заварке перевёрнутую комнату и кусочек перевёрнутого Рыжика: косую чёлку и, как всегда, слегка изумлённый глаз.
-А может быть, ты прав, – глубокомысленно отозвался Рыжик, чихнул в воротник свитера и умчался подальше от всяческих археологических раскопок в гости к клёцконосому хирургу. У него-то откровенности всегда было столько, сколько нужно – и ещё вкусный шпротный паштет.
Фонарный столб и покатушки на лифте
…История Дьена по-прежнему приводила Рыжика в необъяснимый трепет, заставляя думать о том, что бы выбрал он сам. Стоя на коленях на стуле и глядя в окно на кусочек дороги, у которой не было названия, Рыжик продолжал взвешивать двух братьев Садерьер на аптекарских весах своего сердца и искать ответы. В стекло лупил крупный град, ветер неистовствовал в кронах сосен, столь ирреально зелёных среди всей этой мартовской льдистости. За спиной Рыжика Мишель вслух выразительно читал описание палочки Коха, а Франсуа, чертыхаясь, пытался зашить свой носок. Четвёртый обитатель их комнаты, поляк со странным именем Лех, опять где-то бегал. У него была невыносимая в условиях Антинеля способность моментально запутываться и теряться. А ещё (Рыжик это подозревал, но вслух не говорил) поляк Лех не умел отличать право от лева…
Рыжик вздохнул, поудобнее пристраивая подбородок на скрещенных кистях, и поёжился под великоватым ему вишнёвым свитером Садерьера. Его постоянно преследовало опасение, что торчащий под их окнами бетонный фонарный столб непременно завалится, не выдержав безумия мартовского антициклона. Причём это восхитительное событие произойдёт как раз тогда, когда Рыжик отойдёт от окна – согласно закону подлости. Именно поэтому третий час кряду Рыжик сидел на стуле у окна, подвернув под себя ноги в Дьеновых же вязаных полосатых носках, и неотрывно таращился на пейзаж. За окном наблюдались безумно зелёные сосны, серое небо, собственно герой дня фонарный столб, и периодически весьма энергично осаждающиеся на всё это осадки.
Добросердечный Франсуа, устав от борьбы с носком, принёс всем троим с кухни чая с овсяными печеньками. Рыжик, которому тоже выделили чашку с падающим в обморок волком и похабной Красной Шапочкой, вдохнул дымок горячего дарджилиньского чая и преисполнился благодарности.
-Ты знаешь что, – сказал он, не оборачиваясь (а вдруг столб тут-то и упадёт?..), – ты носок свой напяль на лампочку и зашивай себе. Так в триста раз проще.
-О, точно… – восхитился Франсуа сермяжной гениальности этого совета, и даже Мишель, оторвавшись от подробностей интимной жизни палочки Коха, заметил, наконец, присутствие в комнате Рыжика.
-Ты сначала на ложках потренируйся, – зевнув, посоветовал он Рыжику. Тот от изумления даже обернулся, отбросив в сторону тюль нетерпеливым жестом невесты, убирающей с лица фату для поцелуя.