Кейт не стала скрывать улыбку. Ей ничего не пришло в голову, кроме одного эксперимента – зависнет ли в воздухе ветка, которую она заприметила недалеко от себя под деревом. Она собиралась подойти к ней, но с первым же шагом чуть не упала – запнулась за траву, торчащую из земли острыми, не проминающимися пиками.
— Трава тверже бетона! Смотри! — Она встала на лист подорожника, и тот даже не пошатнулся под ее весом.
После этого она аккуратно и большими шагами, избегая острых концов травинок и ступая по островкам, где трава уже ранее была примята, подошла к заветной сухой ветке. Потянула ее за конец и чуть не надорвала спину. Ветка не шелохнулась, будто была не веткой, а торчащим из земли куском рельсы. Кейт хотела пнуть по ней, но вспомнила Арчи и передумала, поскольку его подвиг и поспешное обматывание ноги подорожником не входило в ее планы, тем более сейчас подорожник вряд ли бы оторвался.
— Я не понимаю! — встревожилась она, перешагнула обратно к Арчи и направилась к куче опилок, скрывающих «Н» на бетонном заборе. Она попыталась взять в руку горсть мелко измельченной древесины, но и там пальцы уперлись в твердую поверхность. — Их будто облили водой и заморозили! Все, кроме нас, окаменело!
Арчи промолчал.
В шаге от себя она заметила муху на уровне своих глаз. Та, скорее всего, летела куда-то к земле, поскольку ее тельце с расправленными крылышками было наклонено под острым углом к почве. Муха почти пикировала. Кейт на цыпочках подошла к ней и аккуратно, стараясь не навредить, дотронулась до ее лапки кончиком пальца. Ни лапка, ни сама муха не изменили своего положения. Тогда Кейт придала силы и надавила на нее. С мухой ничего, а вот на ладони Кейт осталась красная вмятина и небольшой порез от хрупкого ранее, сейчас острого, как бритва, крылышка. Ее это не напугало, она сомкнула ладони в замок, ухватилась за муху и наклонилась. Ничего. Тогда она повисла на мухе, подогнув ноги, и провисела на ней несколько секунд, пока не почувствовала в ладони тепло собственной крови от впивающейся в плоть мухи. Если бы она вовремя не закончила экспериментировать, то муха, вероятно, в скором времени прошла бы сквозь руку, как заточенное до невозможного шило сапожника с тысячелетним стажем, который всю жизнь только точил, точил, точил. Тогда бы Кейт все-таки пригодились несколько листьев подорожника, но так ей хватило обтереть ладонь об короткий рукав своей рубашки, оставив на нем красную полоску. Солнце находилось почти что в зените, и ввиду отсутствия хоть каких-то признаков ветра по ней текли ручьи пота, разъедая только что появившуюся рану. Она стянула рубашку, зажала ее в ладони, чтобы хоть как-то остановить потоки соленой жидкости, и это помогло. Ручьи пота начали скапливаться в материале, не подходя к ране.
— Арчи, милый, все стоит на месте, все висит на месте. Даже какой-нибудь комарик или… или, например, эта муха могут принести несчастье. Не стоит делать резких движений и особенно бежать, иначе мы рискуем получить пулю в лоб… или в сердце. Хотелось бы еще проверить облако пыли над забором, но все, что я могу – это бросить в него телефон или рубашку, но ни с тем, ни с другим расставаться мне ой как не хочется. Арчи? Ку-ку? Ты меня слышишь? — спросила она его, когда он никак не отреагировал на ее речь, продолжая стоять на одном месте и переводя глаза с травы на птицу, с птицы на клубы дыма из трубы и обратно. Он даже не заметил, что она стояла перед ним без рубашки в одном лишь бюстгальтере. Кейт оделась, допрыгала до него по уже исследованным ею местам и затормошила его. — Арчи! Арчи!
— Кейт, аккуратнее. Ты же сама только что сказала об этом.
— Ты мог ответить!
— Извини, задумался. Не двигался и думал.
— Удобно! Поступил, как большинство мужланов! Пока вторая половинка шуршит, разгребая семейные дела, они не двигаются и думают, думают и не двигаются, протирая дыры в диване, сидя перед телевизором и играя в видеоигры!
— Я не играю в видеоигры, да и речь не об этом. Я думал как раз над тем, что ты говорила. Все замерло, застыло, окаменело, называй, как хочешь. Но почему? Не потому ли, чтобы сохранить целостность? Не для того ли, чтобы нельзя было что-либо изменить? Герои произведений, путешествующие во времени, зачастую пытаются изменить ход истории в лучшую сторону, как, например, Джей Эппинг – он же Джорж Амберсон из романа Стивена Кинга, и из этого получается мало чего хорошего. Может быть, именно поэтому трава под нашими ногами не проминается, а муха, на которой ты повисла, не поменяла своих координат в пространстве, кроме, конечно, времени? Может, в этом и таится успех путешествия во времени, когда путешественник не в силах что-либо изменить, дабы избежать эффекта бабочки? Может, только поэтому до сих пор великие умы не смогли, как говориться, сложить один плюс один и добиться успеха в этой отрасли, поскольку, так или иначе, преследуют собственные корыстные цели? Как большинство политиков становятся политиками. Когда историю нельзя изменить, тогда она и открывает двери в свои владения...