Старик благодарно поклонился.
— Следующую ночь я не мог уснуть. Я бесконечно ворочался, то скидывая одеяло от жары, то укутываясь всем, чем было, от холода. Меня не покидала мысль о том, что в тот день окраина как будто бы изменилась, и в ней мне что-то не нравилось. Передо мною стоял образ мужчины с пистолетом и я, валящийся на пол, после его выстрела. Чем больше я думал о том сне, тем больше я верил в то, что он был реальностью, что сном была реальность после. Я окончательно запутался. Бессонный ночи и регулярные оглядки из-за возможно подстерегающей меня опасности привели меня к депрессии. Я запил. Я начал задумываться о смерти… не о суициде, а о самом процессе… Что есть смерть, и куда она ведет. Я думал о всем непостижимом для наших умов.
— Например, о вселенной и о том, что скрывается за ее пределами? Или о чем думает дерево? — серьезно, без сарказма, с широко раскрытыми глазами спросил Арчи. Он и сам об этом думал, особенно когда напивался.
— И об этом тоже. Из запоя меня вывела случайная новость, каким-то чудом долетевшая до Слобурга: в Японии на следующий день после своего тридцатипятилетия был застрелен в своем кабинете директор завода по производству телевизоров Фуки Километо.
— Фуки Километо – Филипп Килов, Арчи Пинтен – Артем Пентин, Катя Малина – Кейт Милани, — судорожно прошептала Кейт и побледнела.
— Через друзей и знакомых, и их друзей и знакомых (интернета тогда еще не было), через очень длинную цепочку друзей и знакомых и месяц мучительных ожиданий я получил информацию о том японце. Он родился в тот же день, что и я. Он даже немного походил на меня. Меня это потрясло. За следующие два с лишним года после долгой подготовки я облетел весь мир в поисках своих двойников, и что бы вы думали? Я нашел еще шестерых помимо себя и Фуки. — Филипп обратил их внимание на экран телевизора. На карте мира высветилось шесть имен: в Канаде – Феликс Келли, в США – Фил Киллинг, в Аргентине – Фернандо Кальво, в Украине – Филимон Колимко, в Китае – Финес Кианг, в Австралии – Флинн Клеменс. — Все они были почти копиями меня и совершенно разными людьми разных профессий, взглядов, ну вы поняли. Но всем им, как оказалось, снился точно тот же сон, что и мне. Каждого во сне убивал высокий мужчина в очках в их кабинете. Со временем и перезнакомил их между собой, и мы вели переписку. Долго переписывались мы не от интереса, хоть и не без этого, а от того, что большую часть времени занимал перевод писем с толстенным словарем в руках и их доставка (почта раньше была не то, что сейчас). Вскоре к письмам мы начали прикладывать фотографии, банкноты и другую сувенирную продукцию. Одной из таких была моя фотография на холме. Раньше его так и называли «холм», и на его вершине была целая россыпь камней, может, штук сто-двести. Письмо со снимком я отправил каждому адресату – ровно шесть копий. Это был первый ход к роковой ошибке. В следующих письмах, которые я получил, все они писали, что в населенных пунктах, в которых они проживали, имелись точно такие же скопления здоровенных булыжников, но в других местах: в поле, на пляже, в глубоком заброшенном карьере, на военной базе, в недостроенном тоннеле метро и… — старик выдержал паузу, чтобы Арчи мог догадаться сам.
— В озере! В Eight Stones Lake! — не подвел старика Арчи. — Макс показывал мне снимки карт Слобурга и Слобтауна, и они почти не отличались!
— К этому мы тоже со временем пришли, Арчи. Нам незамедлительно захотелось собраться вместе и поговорить на этот счет, к тому же все мы более-менее общались на английском, не без словаря, конечно. Исключением был канадец, американец и австралиец – в словаре родного языка они не нуждались, и китаец – он был преподавателем английского в китайской школе. Идея встретиться – второй шаг в никуда. Никто из них (даже Филимон Колимко) никогда не был в России, поэтому место встречи было выбрано без каких-либо голосований, и им был Слобург, что в Кировской области. К шестому июня семьдесят восьмого на территории «Зеленых Технологий» был построен небольшой домик, скорее, хижина на шесть комнатушек с койкой, тумбой и шкафчиком в каждой. Это было подготовлено мною для ночлега гостей.
— Почему именно на шестое июня семьдесят восьмого? — поинтересовалась Кейт.
— Это был наш общий сороковой день рождения.
— Получается, тем самым вы сделали подарок друг другу?
— Поначалу это был действительно подарок. Мы были, словно одна семья, разбросанная по всему земному шару и воссоединенная вместе. Мы были братьями-близнецами. Друг друга мы еще могли отличить, а вот другие нас – нет. Когда Феликс Келли (он прибыл самым первым) проходил на территорию «ЗТ», сторож с ним поздоровался, подумав, что это был я. Когда приехал Филимон, у сторожа уже возникли вопросы, и я отправил его домой от греха подальше. Я молился, чтобы остальные четверо не шли толпой, держась за руки, это могло бы точно вызвать подозрение. Молитвы были услышаны, и они прибывали на место встречи поочередно с хорошей разницей во времени. Последним прибыл Финес Кианг к шести вечера. Он извинился. Сказал, что его самолет задержали на три с лишним часа. Вечер проходил в моем кабинете. Тайком от рабочих за пару вечеров в производственных цехах я соорудил восьмигранный стол из сосновых досок. Выглядел он так себе, но белая скатерть тщательно скрывала все недочеты и неровности. Людмила – женщина, устроившаяся на работу поваром ровно пять лет назад, помогла накрыть на стол. Сейчас даже в ресторанах не встретишь такой подачи, хотя я не уверен… Каждый занял место за столом, и одна его грань оставалась пустой весь вечер. Та грань, которую мог бы занять Фуки Километо, благодаря которому, как бы грустно и глупо это ни звучало, и состоялась наша встреча. Помимо еды, на столе стояло ровно семь бутылок со спиртным: самогон, горилка, яблочный сидр, виски, фернет, байцзю и ром – в целом напитки разных стран. Поначалу мы чувствовали себя не в своей тарелке. Еще бы! Оказаться напротив шести братьев-близнецов – дело такое себе. К тому моменту, когда каждый из нас попробовал по рюмке национального продукта другой страны (мы передвигали бутылки по кругу и делились впечатлениями), языки наши развязались окончательно. По большей части, мы беседовали о домашних делах, погоде, здоровье, в конце концов, а после третьего круга, когда содержимое всех бутылок закончилось, мы вспомнили, с чего все началось – сон, в котором нас убивают. Мы вспомнили про японца, сон которого, скорее всего, оказался вещим. Кто-то предложил поставить его портрет на свободную грань стола, чтобы и он, так сказать, поприсутствовал с нами. Фото я нашел в стопке бумаг, собранных мною за долгие годы и пылящихся на дальней полке, и поставил его на стол. Это была третья ошибка. Как только недостающее звено оказалось на месте, всем нам стало не на шутку дурно: головы раскалывались, тошнило, тела дрожали, в глазах затуманивалось. Вы можете подумать, что мы перебрали с алкоголем, я соглашусь, но только это фото на столе изменило все. Мы слышали голос Фуки, он звучал в каждом из нас. Мы понимали, о чем он говорил, не зная японского. Он извинялся перед всеми нами. Мы с ужасом переглядывались и чувствовали чувства друг друга, как бы идиотски это ни звучало. Между нами настроилась ментальная связь, и мы начали общаться, вовсе не открывая ртов. Мы могли даже не смотреть друг на друга. В головах мы слышали все наши голоса и мысли: «Что такое произошло? Это белая горячка? Сон? Гипноз? Кто он? Кто я? Мы умерли? Ты меня слышишь? Да». В ступоре мы просидели не меньше часа, пока Фил Киллинг не предложил гениальную идею – убрать фото со стола. Никто из нас не решался дотронуться до нее, поэтому, сжав волю и я яйца в кулак, стиснув зубы и набравшись смелости, я решился закончить начатое и дергающимися, как от удара током, руками положил ее обратно в пыльные бумаги на дальней полке. Ментальная связь пропала, как и желание обсуждать произошедшее ранее. Мы сделали вид, будто ничего и не было, но глаза не скрывали поселившегося ужаса. Первым заговорил Фернандо Кальво. Он предложил умыться, отдышаться, выйти проветриться на свежий воздух и покурить. В общем, снять стресс, что мы и сделали. Летняя прохлада уходящего дня подействовала лучше всякого успокоительного, и мало-по-малу мы вернулись в наш мир, и продолжили общение. Вот только инцидент прошел не бесследно: мы начали разговаривать не на английском, китайском, испанском и т.д., а на каком-то общем языке, для меня звучащем русским, для других – их родным. Языковой барьер перестал существовать – это был хоть какой-то плюс. Чтобы окончательно развеяться и попытаться все забыть, я предложил (очередной мой промах) прогуляться до вершины холма. Не успел я закончить фразу, как ноги сами повели нас по наступившим сумеркам через территорию «ЗТ» прямиком к калитке и тропе, ведущей на вершину. Можно сказать, это я ее протоптал – свою личную тропу. Может показаться странным, но мы не умолкали весь подъем. Мы снова говорили о японце, о его портрете, о загадках человеческой жизни, о непостижимых тайнах, которыми наделен весь мир. Ближе к вершине мы