ли, словно одна семья, разбросанная по всему земному шару и воссоединенная вместе. Мы были братьями-близнецами. Друг друга мы еще могли отличить, а вот другие нас – нет. Когда Феликс Келли (он прибыл самым первым) проходил на территорию «ЗТ», сторож с ним поздоровался, подумав, что это был я. Когда приехал Филимон, у сторожа уже возникли вопросы, и я отправил его домой от греха подальше. Я молился, чтобы остальные четверо не шли толпой, держась за руки, это могло бы точно вызвать подозрение. Молитвы были услышаны, и они прибывали на место встречи поочередно с хорошей разницей во времени. Последним прибыл Финес Кианг к шести вечера. Он извинился. Сказал, что его самолет задержали на три с лишним часа. Вечер проходил в моем кабинете. Тайком от рабочих за пару вечеров в производственных цехах я соорудил восьмигранный стол из сосновых досок. Выглядел он так себе, но белая скатерть тщательно скрывала все недочеты и неровности. Людмила – женщина, устроившаяся на работу поваром ровно пять лет назад, помогла накрыть на стол. Сейчас даже в ресторанах не встретишь такой подачи, хотя я не уверен… Каждый занял место за столом, и одна его грань оставалась пустой весь вечер. Та грань, которую мог бы занять Фуки Километо, благодаря которому, как бы грустно и глупо это ни звучало, и состоялась наша встреча. Помимо еды, на столе стояло ровно семь бутылок со спиртным: самогон, горилка, яблочный сидр, виски, фернет, байцзю и ром – в целом напитки разных стран. Поначалу мы чувствовали себя не в своей тарелке. Еще бы! Оказаться напротив шести братьев-близнецов – дело такое себе. К тому моменту, когда каждый из нас попробовал по рюмке национального продукта другой страны (мы передвигали бутылки по кругу и делились впечатлениями), языки наши развязались окончательно. По большей части, мы беседовали о домашних делах, погоде, здоровье, в конце концов, а после третьего круга, когда содержимое всех бутылок закончилось, мы вспомнили, с чего все началось – сон, в котором нас убивают. Мы вспомнили про японца, сон которого, скорее всего, оказался вещим. Кто-то предложил поставить его портрет на свободную грань стола, чтобы и он, так сказать, поприсутствовал с нами. Фото я нашел в стопке бумаг, собранных мною за долгие годы и пылящихся на дальней полке, и поставил его на стол. Это была третья ошибка. Как только недостающее звено оказалось на месте, всем нам стало не на шутку дурно: головы раскалывались, тошнило, тела дрожали, в глазах затуманивалось. Вы можете подумать, что мы перебрали с алкоголем, я соглашусь, но только это фото на столе изменило все. Мы слышали голос Фуки, он звучал в каждом из нас. Мы понимали, о чем он говорил, не зная японского. Он извинялся перед всеми нами. Мы с ужасом переглядывались и чувствовали чувства друг друга, как бы идиотски это ни звучало. Между нами настроилась ментальная связь, и мы начали общаться, вовсе не открывая ртов. Мы могли даже не смотреть друг на друга. В головах мы слышали все наши голоса и мысли: «Что такое произошло? Это белая горячка? Сон? Гипноз? Кто он? Кто я? Мы умерли? Ты меня слышишь? Да». В ступоре мы просидели не меньше часа, пока Фил Киллинг не предложил гениальную идею – убрать фото со стола. Никто из нас не решался дотронуться до нее, поэтому, сжав волю и я яйца в кулак, стиснув зубы и набравшись смелости, я решился закончить начатое и дергающимися, как от удара током, руками положил ее обратно в пыльные бумаги на дальней полке. Ментальная связь пропала, как и желание обсуждать произошедшее ранее. Мы сделали вид, будто ничего и не было, но глаза не скрывали поселившегося ужаса. Первым заговорил Фернандо Кальво. Он предложил умыться, отдышаться, выйти проветриться на свежий воздух и покурить. В общем, снять стресс, что мы и сделали. Летняя прохлада уходящего дня подействовала лучше всякого успокоительного, и мало-по-малу мы вернулись в наш мир, и продолжили общение. Вот только инцидент прошел не бесследно: мы начали разговаривать не на английском, китайском, испанском и т.д., а на каком-то общем языке, для меня звучащем русским, для других – их родным. Языковой барьер перестал существовать – это был хоть какой-то плюс. Чтобы окончательно развеяться и попытаться все забыть, я предложил (очередной мой промах) прогуляться до вершины холма. Не успел я закончить фразу, как ноги сами повели нас по наступившим сумеркам через территорию «ЗТ» прямиком к калитке и тропе, ведущей на вершину. Можно сказать, это я ее протоптал – свою личную тропу. Может показаться странным, но мы не умолкали весь подъем. Мы снова говорили о японце, о его портрете, о загадках человеческой жизни, о непостижимых тайнах, которыми наделен весь мир. Ближе к вершине мы рассуждали о том, что нас поджидает после смерти, есть ли край вселенной и как до него добраться, что там – дальше. Когда мы поднялись к развалинам булыжников, были уже уверены на сто процентов, что в своих сновидениях все мы видим жизнь кого-то из нас, либо перемешивание всех наших «Я».