— Обалдеть можно, — начала Катя, — тебе мог сниться вещий сон! Что если, держась вместе, мы сможем раскрыть твою тайну? Или мою, если я именно та, кем себя считаю, и если у меня не поехала крыша.
— Даже если это не так, я все равно всегда буду рядом с тобой. Мне ничего не нужно, кроме твоего присутствия в моей жизни. Даже если меня забросит на край вселенной, главное, чтобы ты была рядом, Кейт.
— Ути-пути, мой сладенький. Как я говорила, у меня сегодня выходной в «Ешь и Пей», а у Надежды Анатольевной я уже отпросилась.
— Это еще кто?
— Знакомая женщина. По выходным я присматриваю за Михой – ее тринадцатилетним сыном, пока та трудится за забором «ЗТ». Получается, что я особо-то и не присматриваю за ним, а наоборот – прикрываю его и его дружков, пока те покуривают сигареты да выпивают пивко. Детские шалости, о которых не стоит знать родителям, — она подмигнула Арчи, — все были когда-то молодыми.
— Это с ними я видел тебя у гаражей?
— Так это ты шел с Алексом? — удивилась Катя. — Да! Точно! Это были вы! Эти малолетки еще трепались и обсуждали вас, но я особо их не слушала, как, впрочем, всегда. Мое дело – находиться рядом с Мишкой, когда тетя Надя этого просит. Хорошо, что скоро начнется учеба, и мое няньчество закончится, хоть это и приносит небольшой, но доход.
— Какая ты умничка!
— Спасибо. Это всяко лучше того, как безмозглые девки Слобурга с руками из жопы светят своей выбритой киской на камеру и за пару часов зарабатывают столько, сколько я за одиннадцать, — вылетел из Катя крик души, и она извинилась за брань, столь не свойственную ее манере общения. — Хотя я давно могла заняться этой деятельностью…
— И могла зарабатывать за час столько, сколько остальные – за два! — перебил ее Арчи, и они рассмеялись.
Катя предложила Арчи позавтракать. На кухне она приготовила ему два тоста из белого хлеба с подсоленным сливочным маслом и кусочками сыра. Арчи с аппетитом съел их, не обронив ни крошки, и запил кружечкой черного кофе с сахаром. Катя ничего не ела, она позавтракала, когда Арчи еще спал и видел сны. Она сходила в комнату и достала из-под кровати деревянную шкатулку с замочком, вернулась с ней к Арчи и поставила на стол.
— Что это? — спросил он.
Катя вставила в замочек небольшой ключ и открыла его. Шкатулка была забита различными записями, фотокарточками и вырезками из всевозможных газет.
— Это моя история на бумажных носителях. Сейчас это уже не модно, но что есть, то есть. — Она подняла плечи и развела руки в стороны. — Что-то я записывала сама, что-то за меня делали другие, например, фотографии. Я никому не показывала эту шкатулку и тщательно прятала ее даже от родителей. Иногда перебарщивала и сама с трудом вспоминала ее местоположение.
Она достала вырванный из тетради лист в клеточку, на котором слегка корявым детским почерком было написано «Я не Катя», положила его на стол и сказала, что это был первый документ, помещенный в шкатулку.
— Я сделала эту памятку, как только научилась писать, так что не обращай внимания на почерк, — улыбнулась она.
— Я и сейчас так пишу, как первоклашка, — посмеялся Арчи, потом задумался, — хотя в первом классе я писал гораздо лучше, чем сейчас.
Катя извлекла из шкатулки следующий листочек, согнутый пополам, и развернула его. Сгиб проходил ровно по букве «i» слова «rebirth», написанного все тем же пляшущим почерком, и делил его на две равные части.
— Эту запись я сделала во втором или третьем классе, когда научилась писать на английском… Странно то, что писать я научилась гораздо позднее, чем разговаривать. Понимаешь? Я знала оба языка сразу и не понимала, почему все мои одноклассники общались только на русском... — Она замолчала и тяжело вздохнула. — Эх, где же ты был раньше, Арчи? В детстве я еще не видела четкой грани между языками и, беседуя с учителем английского, не сразу могла понять, на каком языке мы вели беседу. Do you understand me?
— Sure! Exactly the same effect happened to me when I got to Sloburg. Only Alex told me that we communicated with him on Russian, — ответил он и удивился. — In what language did I answer you?