— Ручки замараешь, парням не будешь нравиться. Ну что, отмолотились уже? — спросил он, осматривая забор — где бы еще что починить.
— Отмолотились, отмолотились, но ты скажи, хочешь взять меня себе в помощницы? — настаивала Нонка. Уж очень мне по душе эта работа.
Чертова девчонка так это сказала, что дед Ламби почувствовал: что-то кольнуло его в самое сердце. Он посмотрел на девушку и увидел, что она не шутит. Старик слышал, что в некоторых селах за свиньями и другим скотом смотрят женщины и девушки. «Чего доброго, и ей то же в голову взбрело? Только этого не хватало», — подумал он и вспомнил, что Нонка еще с весны все тут околачивается. У него сжалось сердце при мысли, что она займет его место, но он не мог ее выгнать. Да даже если б и выгнал? — Она пойдет к председателю, попросится в свиноводы, он ее и назначит.
— Дались тебе эти свиньи, брось, право! — просто и подкупающе сказал он. — Это дело как раз для таких, как я. И я хлеб себе зарабатываю на старости лет, и в кооперативе лишние руки освобождаются. Ведь так же ж.
Нонка засмеялась.
— Нет, дедушка, не так это, — сказала она. — Свиноводство — очень важное дело. Наше хозяйство может построить такую свиноферму, какой во всей округе нет. У нас есть хорошее место для свинофермы — «Вязник». — Она внимательно посмотрела на свиней, нахмурилась и добавила, как будто про себя: — Ведь здесь же не свиноферма, а грязный свинушник. — Дед Ламби очень обиделся. Он снял шапку, посмотрел на нее, потом наклонился к Нонке, прищурился и сказал:
— А ну-ка, построй новый свинарник!
— Чего ж мне строить? Кооператив построит.
— Дай боже! — дед Ламби надел шапку, взял тесло и без всякой нужды постукал им по гвоздику в заборе.
А Нонка просто как будто решила дразнить его.
— Выращивать свиней — не простая штука, — сказала она тихо. — Позавчера я прочла в одной книжке…
Дед Ламби, как сидел на корточках, так и подскочил, словно ужаленный, подкрался к Нонке и показал свои заскорузлые ладони:
— Вот они где мои книжки, девчоночка! Если бы я книжки умел читать, я бы попом стал, а не свиноводом!
Нонка смутилась и не нашлась, что ему ответить. А дед Ламби ехидно мигнул, скривил рот так, что усики его стали торчком, как крылышки, и громко вскрикнул:
— Эге-ге! Ишь ты, какой зубастой оказалась девчонка! Над стариком вздумала смеяться! Ты потому здесь все и вертишься, как лисица вокруг курятника? Критиковать, а? Еще молоко на губах не обсохло, а туда же — критиковать! — Он зажмурился и так ожесточенно подтянул штаны, что Нонка чуть не прыснула со смеху. Это разозлило его еще больше. — Чтоб ноги твоей больше здесь не было. Слышишь? Чтоб ноги твоей не было, а не то… Вот еще, что вздумала!
Он вернулся к свинарнику и забегал вокруг него.
Нонка стояла, смущенная и растерянная. Наконец она подошла к нему и сказала:
— Хочешь ты или не хочешь, дедушка, а правление назначает меня к тебе на работу. С завтрашнего дня начинаю. Если не веришь, спроси у дяди Марка.
Дед Ламби полез в свой глубокий, до колена, карман, вытащил коробку крепких папирос, затянулся и только после этого спросил упавшим голосом:
— Так, говоришь, на мое место?
— Нет, зачем же на твое место? Я буду тебе помогать.
Старик не ответил. Он грустно поглядел на свинарник и опять затянулся. Нонке стало жалко его, и она тепло сказала:
— Правление запланировало, дедушка, выходить к будущему году двадцать свиноматок. С этим делом одному не справиться. Будем работать вдвоем.
— Ну, раз правление приказывает, я подчиняюсь. Подчиняюсь, поняла? — промолвил он, подавив свою боль, повернулся и пошел к складу кооператива. Так началась их совместная работа на свиноферме. В первое время дед Ламби очень тяжело переживал назначение Нонки в помощницы. Он привык справляться с работой сам, не хотел, чтобы кто-нибудь вмешивался в его дела. Но это еще не все, это можно было еще пережить как-нибудь. Больше всего его мучила мысль: не выживет ли его Нонка совсем.
Она ловкая и проворная. Дед Ламби это понял с первого же дня. Тогда ему придется снова возвращаться в свою хибарку и куковать там до самой смерти. Как он будет жить один? Он привык уже к этим проклятым свиньям, полюбил их. По вечерам, вернувшись домой, он все думал о них. Какой им дать корм завтра, как починить свинарник, как вылечить больного поросенка. Он забыл о своем одиночестве и жил, как люди. А теперь! Через некоторое время в правлении ему скажут: «Ты уже старый, дай дорогу молодым, отдыхай себе дома!» И так он и подохнет один-одинешенек в заброшенном, опустелом доме.
В первые дни он ни к чему не притрагивался, хотя руки у него чесались поработать. Слонялся возле свинарника, ворчал себе под нос, стараясь скрыть обиду. Иногда он даже улыбался, но это не был смех, а какое-то всхлипывание. Если Нонка спрашивала его о чем-нибудь, он с видом убийственного превосходства объяснял ей, что как сделать. Так и вертелось у него на языке: «Чего же ты спрашиваешь? Ведь ты все знаешь, ты же книжки читала!» Но он этого не говорил и гордо переносил свою участь. Все-таки одна надежда теплилась в его душе и не давала ему отчаяться: когда, когда эта девчонка сама сбежит от свиней? Ухаживать за ними такими белыми руками — это тебе не то что вязать или прясть. Вот привезут еще двадцать штук, так посмотрю я, как она с ними справится. Тогда я, может, и уберусь, пускай правление само расхлебывает кашу. Когда случался кто-нибудь у свинарника или Марка приходил посмотреть, как работает новый свиновод, дед Ламби, с прилипшей к нижней губе папироской, улыбался и говорил, как старый мастер, передавший ремесло в верные руки: