Однажды ходили они с Великой на кладбище справлять поминки по умершим своим детям. Прощаясь, Велика спросила:
— А что, нет весточки от Петра?
— Третьего дня было письмо.
Велика слегка покраснела, приложила руку к губам и сказала:
— Хоть бы уж скорее он возвращался, может сватами будем.
— Дай боже, — ответила Пинтезиха.
— Как погляжу я, есть что-то у молодых, ну датам видно будет.
— Кто его знает, наш-то очень скрытный, о таком никогда и не обмолвится дома.
— Да и моя не лучше, но я кое-что проведала. Чуть не каждую неделю приходят письма. Спрашиваю: «От кого ж ты письма все получаешь?» Молчит. Подговорила почтальона Кынчо передавать ей прямо в руки. Читает их потихоньку и прячет куда-то. Во-от, но раз ее не было дома, и Кынчо дал письмо мне. Взяла я, спрятала за пазуху и говорю: «Если скажешь от кого письмо, дам тебе его, а не то брошу в печку. И еще скажи на милость, чего ради ты от матери таишься?» Просила она меня, просила, краской вся заливалась и, наконец, сказала: «от Петра». Так вот, как ты говоришь, Стефана, дай боже, чтобы вышло дело.
Пинтезиха обрадовалась, но ничего не сказала. С тех пор, вот уже полтора года, как она ни ногой к Кутевым. Не хотела, чтобы ни они, ни кто другой подумал, что она сама выбирает жену для сына. Пускай дело само собой сделается, а как придет время, они и сватов пошлют — все, как полагается.
Когда Петр возвращался с посиделок поздно ночью, Пинтезиха была спокойна — знала, что он у Марийки. С тайной радостью думала она о том дне, когда Петр женится и приведет ей такую сноху, по сердцу. «Когда придет время жену выбрать, — говорила она, — нужно сначала на мать поглядеть. Ведь дочь в ее годы станет такой же! Бывает, что в девушках все у них как следует, а к старости иначе: распустятся, за порядком не смотрят, и в дом войти противно. Мне такой не нужно». Она не делилась этими мыслями ни с Петром, ни со своим стариком — оба они были горячи и уж, наверное, не похвалили бы ее за то, что она сама сватать начала.
Потому-то Пинтезиха и огорчилась так, узнав, что Петр тайно встречается с Нонкой Колевой. И это в награду за ее материнскую любовь — не посоветоваться с ней, не попросить благословения, не сказать, кого в дом приведет ей в помощницы. Но она любила Петра, не могла на него сердиться и во всем обвиняла Нонку. Это она его заманила. Путалась со свинопасом Калинко, а когда он ее бросил, стала Петру на шею вешаться. Но не бывать этому, не бывать!
Кухонная дверь открылась. Вошел Петр, нащупал на стене выключатель и зажег лампу.
— Мама, ты что не спишь? — удивился он, увидев, что мать сидит в темноте. — Что ж ты лампу-то не зажжешь?
— А зачем зря жечь электричество? Думала отца подождать, — сказала Пинтезиха, вставая. — Ну, а ты где был до сих пор?
— На собрании.
— Какое там собрание ночью? — она посмотрела на будильник. Было ровно двенадцать.
— Собрание, как собрание. Мало ли о чем нужно поговорить на собрании! Дай мне поесть, умираю с голоду.
Петр вышел во двор, и сразу же послышался плеск воды в умывальнике возле дома. Вскоре он вернулся с мокрыми руками, вытер их полотенцем и сел за стол. Нетерпеливо барабаня пальцами, следил за тем, как мать накладывает ему тарелку, и сразу же стал жадно есть, так набивая рот, что его смуглые щеки раздувались.
— Ты уже поужинала, мама? — спросил он с полным ртом.
— Поела, поела, — ответила Пинтезиха и села против него.
— Так чего ж ты не ложишься? Отец, как намелет муки, придет, тебе незачем его ждать.
— Не спится мне. Подожду еще немножко, да и со стола убрать нужно.
Сказав это, она потупилась и надулась. Лицо ее побледнело, губы вздрагивали. Петру показалось, что она сердится на что-то, но он сразу забыл об этом и задумался о Нонке. В этот вечер он не смог пойти к ней, а она-то, наверно, ждала его! И совсем забыв, что мать сидит против него, он продолжал думать о Нонке, об их вчерашнем свидании у речки. А мать глаз с него не спускала, следила за каждым его движением, огорчалась, что мало ест, и старалась по выражению лица узнать, о чем он думает. Вот, сказал, что голоден, а проглотил пять кусочков и перестал.