Не раз Пинтез все это высказывал сыну, да тот не обращал внимания. Стоял, смотря куда-то в сторону, будто отцовы советы до смерти надоели ему. А на следующий день все начиналось сначала: за столом молчит, как воды в рот набравши, или огрызается на слова матери, или ложку на стол швыряет, если кушанье не по вкусу пришлось. Пинтез бессильно сжимал кулаки, и в сердце закрадывалась обида. Он видел, что старуха совсем заедает невестку, поедом ее ест. Но ее он пилил, не позволял ей слова обидного сказать Нонке.
Пинтезиха все больше и больше злилась на Нонку, считая ее виновницей всех неприятностей в доме. И чем больше старалась Нонка, тем больше злилась старуха, не зная, к чему бы придраться.
Однажды, дождливым осенним вечером, мужчины привезли продукты, выданные кооперативом, убрали их и ушли куда-то.
Пинтезиха села возле печки, перекинула толстую шерстяную нитку через шею и начала что-то быстро вязать деревянным крючком. На дворе дул сильный ветер, шел холодный дождь, а в кухне было тепло и уютно. Нонка зажгла лампу и стала готовить ужин. Они, как всегда, когда оставались вдвоем, молчали, каждая была занята своим делом. Вдруг Нонке попалось что-то под ноги.
— Осторожней, нитку порвешь! — проговорила Пинтезиха и подняла клубок.
Нонка, не взглянув на вязанье свекрови, снова углубилась в работу.
Помолчав немного, Пинтезиха довольно громко пробормотала:
— Молоды-зелены, не приходит в голову позаботиться заранее.
— Что ты говоришь?
— Не догадываетесь, говорю, загодя, что нужно приготовить. И я молодая была, тоже вот так… А потом, как родила…
Только теперь Нонка увидела, что свекровь вяжет детский чулочек. Кровь бросилась ей в лицо.
— Да чего стыдиться-то, чего стыдиться, — нараспев сказала Пинтезиха, стараясь улыбнуться поласковее. — Ведь вот третий год пошел со свадьбы-то. Пора и о ребеночке подумать. Вот и семья будет как у людей! Пока молоды, и детей легче высмотреть. Ты уж как-нибудь скажи Петру…
«У, проклятая!» — подумала Нонка, задыхаясь от ненависти и отчаяния.
— Ты это зачем говоришь?
— Ну, не буду, не буду, — обиженно протянула Пинтезиха. — Ну и ходи век девкой. Я добра ей желаю, а она же и сердится.
Нонка вышла на двор, прислонилась к стене амбара и заплакала. Холодный осенний ветер бросал ей в лицо мокрые листья, пронизывая до костей своим ледяным дыханием. Спустилась темная, непроглядная ночь. Собака тревожно выла и рвалась с цепи, в соседнем дворе мычала корова. Нонка глухо рыдала, прижавшись к стене. Злобный намек свекрови поразил ее в самое сердце.
Во дворе послышались чьи-то шаги. Нонка вздрогнула и прижалась к стене.
— Кто там? — крикнул Петр и пошел к амбару.
— Я.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Петр удивленно и встревоженно.
Нонка вся дрожала от холода.
— Что случилось? Говори же!
— Твоя мать обидела меня, — сказала Нонка.
— Чем?
Нонка прижалась к нему, обняла дрожащими руками.
— Петя, прошу тебя, позволь мне вернуться на ферму. Чтоб подальше отсюда. Твоя мать не любит меня. Ох, нет моих сил жить так, нету…
— А ты не обращай внимания. Она ведь старая.
— Как не обращать-то. Вот хоть сегодня: сидит, детский чулочек вяжет. «До каких пор, говорит, девкой гулять будешь? Родить пора». Зачем же она это… Сама-то я как мучусь. — Нонка положила голову ему на плечо и снова разрыдалась. — Вижу и тебе тяжело, что нет ребеночка… Стыдно мне, но что ж делать-то!
Петр молчал. Нонка ожидала, что он утешит ее ласковым словом, а он сухо сказал:
— Идем, простынешь!
И повел ее в дом.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Подошли новогодние праздники. Село вдруг ожило. В лавке целый день толпился народ, по улицам то и дело пробегали девушки и молодухи с коромыслами через плечо. Каждый день в клубе собиралась молодежь украшать зал к новогодней вечеринке. Но самое большое оживление вносили дети. Они, выбравшись тайком из дому, гурьбой, с громкими криками, отправлялись по глубокому снегу в лес, прихватив с собой большие кухонные ножи. Вскоре все поле оглашалось их криками, а на девственно чистой пелене снега появлялись извилистые тропы. В сумерки дети возвращались домой с закоченевшими ногами, посиневшими на морозе носами и бросали за дверь охапки кизиловых веток. Матери для виду сердились, бранили их, а в душе радовались кизиловым веточкам с набухшими почками, наполнявшим спертый воздух кухонь ароматом далекой весны. Они срывали почки и клали их на счастье в слоеные пироги.