Долго ходил он по комнате, задыхаясь от гнева. Наконец, успокоившись немного, бросился на кровать. Нонка молча глотала слезы, потом встала, накинула шаль и вышла в сени. Из окна комнаты стариков лился желтый сноп света и освещал амбар. Все так же неслышно падали снежинки, медленно кружась в воздухе. Нонке казалось, что снег идет только в полоске света. В воротах она остановилась, оглянулась и, закутавшись шалью, вышла на улицу. Там не было ни души. Занесенные снегом дорожки навевали страх и тоску. «Куда я иду? Что я делаю? — спрашивала она себя, а сама почти бежала к родному дому. — Люди веселятся, встречают Новый год, а я одна, на улице. Может, вернуться?»
Тоска сжимала ее сердце. Она была одна, совсем одна в эту белую новогоднюю ночь.
Петр все лежал неподвижно, пристально глядя в потолок. Ему стало холодно, руки и ноги закоченели, и он решил раздеться и лечь. Но, раздеваясь, он вдруг подумал, что с Нонкиного ухода прошло много времени. «Сошла, наверно, вниз, в кухню, или у стариков сидит, упрямится, — подумал он. — Куда ей деваться, придет». Он лег, но не мог успокоиться. Снова оделся, вышел в сени, приостановился, прислушиваясь, возле двери в комнату стариков, но, не услышав Нонкиного голоса, крикнул:
— Мама, Нонка у вас?
— Нету ее, — ответила мать.
Плохое предчувствие закралось ему в душу. Он вспомнил, как Нонка, мучительно глотая слезы, дрожала точно в лихорадке, и ему показалось, что в ее молчании было много решимости и отчаяния. «Может провалилась в сугроб, лежит и не может подняться», — подумал он и бросился ее искать. Заглянул в кухню, в сарай, обошел весь двор, но ее нигде не было; только выйдя на дорожку, которая вела к воротам, он заметил свежие следы и пошел по ним. Следы привели его к Нонкиному дому. Стоя в воротах, он долго смотрел на занавешенное окошко.
«Ушла к своим! Что там сейчас у них? — размышлял он. — Наверно, собрались встречать Новый год, удивляются, почему Нонка пришла одна и так поздно. А она плачет и все рассказывает…»
Хотелось ему ворваться в дом, увести ее домой, но он знал, что как только войдет, на него набросятся все, станут его попрекать, ругать. Не вынесет он этого. «Хороша жена. Так-то она любит меня! Чуть поссорились — и сразу к своим. Чтоб все видели, все знали, что сбежала от мужа. Не стоит за ней ходить. Сама придет, если любит…»
Что-то теплое и влажное коснулось его руки. Он вздрогнул и увидел собаку, которая терлась о его ноги, радостно повизгивая.
Только теперь он заметил, что стоит в одной рубашке, без шапки и поежился от холода. У стариков еще горел свет, и он, хотя и знал, что Нонки там нет, все же с тайной надеждой открыл дверь. Вот сейчас он увидит ее. Она все еще сердится, но смотрит на него своими огромными черными глазами, все прощая ему. Они подымутся к себе в комнату, приласкают друг друга, лягут обнявшись. И никогда больше он не скажет ей грубого слова, не даст пылинке упасть на нее…
Отец лежал в постели, но еще не спал. Мать возилась у печки. Увидев его, всего в снегу, растрепанного, посинелого от мороза, она удивленно воскликнула:
— Где ты был?
— Что такое? Что случилось? — привстал Пинтез.
— Нонка сбежала! — сказал Петр.
Мать, вытаращив глаза, всплеснула руками. Пинтез весь задрожал.
— Сбежала? Куда сбежала?
— К своим! Куда же еще!
— Да почему же?
— Мать спроси.
Пинтез заметался по комнате, схватился за голову и запричитал:
— А, чтоб вы сдохли, проклятые! Выжили мою сношеньку. Ты что стоишь, как истукан. Иди сейчас же за ней, приведи ее.
Петр не шелохнулся.
— Слышишь! Тебе говорят! — грозно крикнул Пинтез и, схватив кочергу, бросился на сына. — Убирайся вон, а то размозжу башку. Чего бесновался у себя сегодня вечером. Не грех ругать жену под праздник. Тьфу! Беги за ней, а то я пойду приведу ее.
Но Петр поднялся к себе. Всю ночь не мог уснуть; вертелся, не мог найти себе место; подушка была, как камень; одеяло жгло, как крапива; голова вспухла от мыслей, а ночи не было конца. Время от времени с улицы доносились веселые голоса — люди возвращались домой. Пропели первые петухи. Синеватые стекла окон стали бледнеть, сумрак в комнате редел, светало. Завизжала собака в сенях, словно чему-то радуясь. Петр вскочил с кровати, подошел к окну… «Пришла!» — екнуло сердце. Но в сенях никого не было.
Совсем рассвело…
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Они идут в клуб узкой тропинкой, она — впереди, он — за ней. Крупные пушистые снежинки, кружась, падают на лицо, задерживаются на ресницах. Петр берет ее за плечи, наклоняется к ней. Его теплое дыхание щекочет ей ухо.