— Иди, доченька! — тяжело вздохнула тетка Колювица.
— Нет, не пойду! — крикнула Нонка и, взяв веник, начала подметать.
— Ты в своем уме?
— В своем, в своем, в своем! — кричала Нонка, в такт словам ударяя веником. Потом, отшвырнув его, бросилась на лавку. — Ах, зачем ты меня на белый свет родила! Зачем!
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Каждый день, каждый час, каждую минуту ждал Петр возвращения Нонки. Тяжело и мучительно было это ожидание, особенно в первые дни. Все в доме словно были тяжело больны: не ели, не спали, не показывались на улицу. Петр целыми днями лежал у себя в комнате — голодный, неумытый, небритый, осунувшийся. От продолжительного лежания и голода он ослаб и постоянно находился в каком-то полусне. Противно ему было смотреть на стариков, разговаривать с ними. Когда мать приносила ему еду, он хмурился и ворчал. Она не обижалась, ставила еду у постели и выходила. Во рту у него была горечь, но голода он не чувствовал, и только, чтоб хоть немного рассеяться, проглатывал с усилием несколько кусков. После еды он чувствовал себя бодрее, ленивые сонные мысли прояснялись, и он снова принимался обдумывать все случившееся и лихорадочно строить планы, как вернуть Нонку. Он представлял себе, как вечером пойдет к ним, холодно поздоровается и скажет: «Идем!» Она покорно встанет и последует за ним. Он не будет бранить ее, будет всю дорогу молчать, и она поймет, как глубоко он огорчен, и будет раскаиваться и горько плакать. Он останется внешне равнодушным, но каждое ее слово найдет отзвук в его сердце, каждая слезинка будет очищением… Но гордость его и честолюбие не дремали, они требовали своего, подымаясь со страшной силой. С какой стати он пойдет за ней? Она жена ему, если любит — сама вернется. Она не подумала о мужниной чести, и знать не желает, что позорит всю семью…
Пинтез места себе не находил, из себя выходил, глядя, как Петр валяется целыми днями у себя в комнате. Стоя на пороге, он сердито бранил его.
— Лежи, лежи. Вместо того, чтоб сходить за женой, в постели валяется.
— Не твое дело.
Тяжело и обидно было слушать старику ответы сына, да не мог заставить его молчать.
— Загордился больно, посмотрим, чем это кончится, — огорченно покачивал он головой. — Заварил кашу, теперь стыдно людям на глаза показаться. Ждешь, чтоб за ручку ее привели. Не дождешься!
Мать, так ту, Петр прямо выгонял из комнаты. Однажды она поднялась к нему и, взяв нетронутую тарелку, сказала:
— Опять ничего не ел, заболеешь ведь.
— Хватит, уходи! — прорычал Петр.
Пинтезиха, подойдя к нему, тихо проговорила:
— А ты не кричи, встань, приведи ее. Пусть уж придет, прощенья попросим, ручки поцелуем, в ножки поклонимся. Видно, так уж… Отсохни у меня язык, коли слово обидное скажу! — Она вытерла слезы обратной стороной ладони и прибавила: — И я со свекровью не ладила, и меня муж бранил, но чтоб такое сделать!
— Когда сноха тут была, так в капле воды готова была утопить ее, а теперь причитаешь, — приподнялся с постели Петр. — Твоей доброте — грош цена. Выжила ее, а теперь богородицей прикидываешься. Убирайся отсюда!
Пинтезиха втянула голову в плечи, будто ожидая удара, и вышла на цыпочках, шепча посиневшими губами:
— Ухожу, ухожу-у, ухожу! Как всегда, мать во всем виновата.
Прошла неделя.
Однажды утром, еще в постели, Петр услышал чьи-то шаги: кто-то прошел через сени и постучал в дверь стариков. Он вскочил с постели с сильно бьющимся сердцем: ему показалось, что это пришел Нонкин брат Петко. Он быстро оделся и, выходя в сени, на пороге столкнулся с улыбающимся звеноводом Ильей Радковым.
— А ты еще спишь? Иди на собрание!
— Какое еще собрание? — нахмурился Петр.
— Годовое, отчетное. А ты и забыл! Хорош, нечего сказать!
— Забыть-то я не забыл, да вот тут записывал кое-что.
Илья бросил взгляд на стол, потом на сонное лицо Петра и, погасив улыбку, вышел в сени.
— Ну, тогда я тебя подожду.
— Хочешь ждать — жди, только у меня разные дела, — соврал Петр. — Хочу выступить на собрании, хочу кое-что записать.
Илья ушел.
«Нашли время собрания устраивать! — ворчал Петр, обуваясь. — И как я мог забыть! Этот шут гороховый разболтает теперь всюду: лежит себе человек и знать не желает, что у нас собрание!»