— Французский летчик!.. «Нормандия», полк!.. 303-я Смоленская дивизия… — неуверенно бормочу я, но этого достаточно.
И толпа, в которой перемешались мужчины и женщины, начинает смеяться, аплодировать. Меня проводят в палаточный городок. Это полевой хирургический госпиталь Красного Креста, расположенный в нескольких километрах от фронта. Я в центре всеобщего внимания. Каждый хочет поговорить со мной. Испробованы все языки, включая даже язык глухонемых. Результаты далеко не блестящие. Я никогда не был полиглотом, но сегодня, видимо, совершенно одурел и соображаю хуже, чем обычно. Врач-майор вынужден отказаться от дальнейших попыток вести разговор. Он ограничивается тем, что характерным жестом приглашает меня к столу, на котором меня ждал обильный обед.
Вечером меня отводят в палатку, в которой живут двое женщин-военврачей. Они пытаются завязать беседу, но им приходится очень быстро от этого отказаться. Впрочем, у меня нет никакого желания разговаривать. Кругом стоны раненых и умирающих. Мой разбитый «як» не выходит из головы. В эскадрилье, наверное, ломают себе голову, думая о том, что же произошло со мной, думают о зенитках, их убийственном огне.
Нужно ли говорить о том, что я всю ночь не сомкнул глаз. Рано утром в расположение госпиталя прибыла легковая машина. Из нее вышел стройный полковник в безупречной форме. На голове фуражка с зеленым околышем, что означает принадлежность к войскам НКВД. Он направился ко мне и по-военному отдал честь. Я кое-как объяснил ему, что со мной случилось, откуда я прибыл, в какой части служу. При словах «полк «Нормандия» он улыбнулся. Я протянул ему свое военное удостоверение, похожее на удостоверение советского офицера. Он крепко, даже слишком крепко, пожал мне руку:
— Хорошо, товарищ французский летчик. Вы мой гость, поехали ко мне.
Он подвел меня к своей машине и пригласил занять место в ней.
И вот мы катим по дороге, которая в отдельных местах, там, где почва особенно заболочена, покрыта деревянным настилом. Местность вокруг удивительно красивая. За изгородью видно море цветов, зеленые кусты и рощицы, извивается речка. Наконец, мы прибыли в расположение пограничного полка. После проверки документов в штабе меня представляют личному составу подразделения. Позади офицеров — неподвижный строй солдат. В своей строгой военной форме они напоминают изваяния из гранита. Меня проводят в подземное укрытие, где двое вооруженных солдат круглосуточно охраняют полковое знамя.
В полдень — баня по русскому обычаю, с паром. Вероятно, это лучший способ усилить кровообращение. Я, конечно, предпочел бы другое, но о том, чтобы избежать парилки, не может быть и речи, и я присоединяюсь к моющимся. Их громкие довольные возгласы заглушают мои страдальческие вздохи.
Из бани я и полковник вышли красные, как кумач, и отдувающиеся: двое солдат с березовыми вениками изрядно поработали над каждым из нас.
Добрый глоток водки возвращает мне хорошее настроение. Вечером — торжественная встреча в клубе полка. Когда вместе со всеми офицерами штаба я вхожу в зал, двести пятьдесят солдат встают и дружно отвечают на приветствие полковника. Их голоса, слившиеся в мощный хор, звучат, как раскаты грома.
Пересекаю зал, проходя среди рядов солдат, дружелюбно и приветливо улыбающихся мне. Я взволнован этим проявлением доверия и симпатии. В глубине сцены вижу огромное полотнище со словами приветствия:
«Слава полку «Нормандия»!»
До тех пор пока мы не разместились на отведенных нам местах, никто в зале не садится. Никто не курит. Но вот все усаживаются. Начинается концерт. Артисты — те же солдаты. Они, безусловно, талантливы для обыкновенных любителей. Танцы и песни следуют друг за другом. Никто не сказал бы, что артисты — простые бойцы одной части. Они были бы с интересом приняты на сцене лучших европейских театров.
Прошло несколько дней, в течение которых я неплохо отдохнул. Однажды ночью меня разбудил полковник и сообщил, что подана машина. Она отвезет меня в Дубровку, до которой было сто с лишним километров. Мы отправляемся. Меня сопровождают два офицера из штаба полка. И вот я еду в свою часть, не зная о том, что за тысячи километров от нашего фронта только что открылся второй фронт, которого мы так ждали и о котором столько говорили, не слишком веря в его реальность.
Дорога ужасная. От ударов на непрерывных рытвинах буквально разламывается все тело. Мы проезжаем через полностью разрушенный город Велиж, в котором до войны жили более тридцати тысяч человек. Страшные руины позволяют мне отчетливо представить ожесточение боев в районе Велижа и варварство немцев, которые во время своего отступления безжалостно прибегали к тактике «выжженной земли».