За эти три дня я не имел ни минуты покоя, а 11 июня мы уже летим в Эльбинг забрать наши «яки» и тех из механиков, которые будут сопровождать «Нормандию — Неман» до Парижа, чтобы избавить нас от дополнительных забот в пути. Моему верному Лохину не удастся попутешествовать со мной. В день отлета, 14 июня, в тот момент, когда я забираюсь в свой «як», он протянул мне подписанную фотокарточку и маленький скромный букет цветов.
— Большое спасибо, дорогой Лохин. До свидания!
Растроганный, я быстро забираюсь в кабину и последний раз на прощание машу ему рукой. Вместе мы провели два года войны и теперь никогда больше не увидимся. Генерал Захаров, взволнованный, как и мы, взмахивает платком, лично подав сигнал отлета ставшим теперь французскими тридцати семи «якам» «Нормандии — Неман», которыми он командовал три года и которые привел к победе.
Взлетает эскадрилья за эскадрильей. Маршрут: Эльбинг, Познань, затем Прага, Штутттарт, широкая сверкающая на солнце лента Рейна, граница Франции, Сен-Дизье и Париж.
— Будьте внимательны, — предупреждает нас Пуйяп, — не злоупотребляйте скоростью. Сейчас не время разбить самолет или свернуть себе шею.
В Штуттгарте встречаемся с нашими знакомыми летчиками из групп французской истребительной авиации. Первые вопросы из тысячи других, которые отныне будут нам задаваться:
— Ну, как в СССР? Как вам понравилась советская жизнь? Красная Армия'? Страна? Какие там люди? О чем они мечтают? Что едят?
Здесь же нам устроили пышный прием у генерала де Латтр де Тассиньи. На приеме меня ожидал сюрприз: я встретил свою сестру.
И вот, наконец, мы во Франции. Совершаем посадку в Сен-Дизье, где начинаются первые официальные формальности.
20 июня «Нормандия — Неман» вновь поднимается в воздух. В половине седьмого вечера я замечаю вдали шпиль собора Парижской богоматери, Сену, Елисейские Поля и еще дальше — величественную Триумфальную арку.
Словно прикованные друг к другу невидимой цепью, тридцать семь «яков», с трехцветным носом, с советской эмблемой, появляются в небе над Парижем.
В парадном строю могучие, овеянные славой эскадрильи проносятся над Елисейскими Полями на высоте 500 метров. Над памятником Неизвестному солдату они рассыпаются в небе, словно гигантский веер, прикрывающий Париж с воздуха.
Аэродром Бурже черен от встречающих. Я говорю себе:
— Старина, сейчас не время свернуть себе шею…
Я уверен, что в эту минуту мы все подумали об одном и том же. Но со мной в последний момент все-таки произошла небольшая неприятность с тормозами во время посадки.
Взбешенный и сыплющий проклятьями, я приземлился последним, но точно вовремя, чтобы успеть стать в строй и получить традиционный букет цветов.
Нас встречал Париж, ликующий народ, наша родина. Она оказала нам прием самый восхитительный, самый трогательный из всех приемов, которые могут выпасть на долю человека.
Несколько в стороне от группы встречающих стояла старая женщина, простая и печальная в своем черном наряде. Когда несколько затих гомон толпы, она подошла ко мне так робко, словно чего-то боялась.
— Лейтенант, я очень счастлива вас видеть. Не вы ли были другом моего сына? Он мне так часто писал о вас в своих письмах.
Я не знал, что ей ответить:
— Мадам, ваш сын был моим товарищем, моим братом, моим другом. Он все отдал для победы. Ни на одно мгновение он не забывал вас.
Спустя несколько дней после этого оглушающего шума победы я вновь сажусь в самолет. В этой праздничной симфонии не хватает одной ноты: моей семьи — жены и дочери. Круг замыкается. Вылетев из Касабланки, я возвращаюсь в Касабланку. На аэродроме мне навстречу опешит женщина, улыбающаяся и взволнованная. Рядом с ней маленькая девочка.
— Франсуа, наконец-то ты вернулся! Я так счастлива!.. А вот наша дочурка, ей было всего два года, когда ты уехал…
В тот июньский вечер 1945 года по песчаному берегу морского курорта Анфа, около Касабланки, храня молчание, шли два человека. Громадные волны, словно из темного бархата, с белыми кружевами пены на гребнях набегали на горячий песок пляжа. Небо, высокое и безоблачное, все усеяно звездами. Воздух теплый и мягкий. Это была мирная ночь, та ночь, о которой тысячи и тысячи раз мы мечтали в самый разгар суровой русской зимы.
Ни мужчина, ни женщина долго не осмеливались нарушить эту тишину, которая таит в себе что-то волшебное и чарующее. И только когда небо вдали над самым горизонтом начало бледнеть, когда зарождающийся день дал о себе знать таинственным шелестом трав, мужчина отважился сказать: